Часть 5 Октябрь 2012 Покупка квартиры Васильевых

Папины дочки. Перемены Глава 5 октябрь 2012 Глава 5. Октябрь 2012: Ледниковый период в отдельно взятом поселке Сцена 1: Утро в Лохово. Холодный приём Утро началось с того, что Сергей Алексеевич проснулся от собственного пара изо рта. В спальне было так свежо, что казалось, будто за дверью не коридор, а как минимум ледник в Альпах. — Людочка, мне кажется, или у нас в комнате только что пролетел пингвин? — простуженно прохрипел Папа, сильнее кутаясь в одеяло. Людмила Сергеевна, уже вставшая и облаченная в массивную меховую жилетку поверх фланелевого халата, выглядела как суровый комендант полярной станции. Она энергично растирала ладони и распределяла по комнате дополнительные обогреватели. — Сережа, пингвины — это к доктору Антонову, а у нас просто «умный дом» Иржи решил, что мы слишком расслабились! Иди в подвал и сделай что-нибудь с этим агрегатом, пока у нас Саша не превратился в ледяную скульптуру! Сергей Алексеевич, дрожа всем телом, спустился в святая святых — котельную. Перед ним возвышался блестящий стальной монстр с кучей кнопок и жидкокристаллическим дисплеем, на котором бодро мигали надписи: «Topení v úsporném režimu» и «Pozor! Nízký tlak». — Так, — Папа водрузил на нос очки и развернул толстую инструкцию. — Подарок зятя-принцевича. «Návod k obsluze». Ну, Иржи, ну удружил... Почему нельзя было купить наш, отечественный котел, который включается ударом валенка? Он начал методично тыкать в сенсорный экран. — «Teplota»... Это явно температура. «Maximální výkon»... Наверное, максимум. Жмем сюда, поворачиваем этот рычаг... Где-то в недрах дома утробно ухнуло. Трубы в подвале подозрительно заурчали, а котел издал звук, похожий на старт ракеты «Протон». Спустя десять минут ситуация в доме приобрела черты сюрреализма. Людмила Сергеевна, собиравшая Сашу на прогулку, внезапно почувствовала, что её меховая жилетка начинает дымиться. — Сережа! — закричала она, распахивая окно в гостиной. — Что ты там нажал?! У нас в подвале и на первом этаже плюс сорок! Стены потеют, а у Саши каша закипает прямо в тарелке! В это же время с третьего этажа, из комнаты девочек, донесся возмущенный вопль Даши: — Веник! У меня в спальне иней на ресницах! Твой тесть решил превратить нас в криокамеру?! Соня спит в трех чепчиках и лыжном комбинезоне! Сергей Алексеевич выскочил из подвала, красный и потный. — Я не виноват! Эта чешская электроника живет своей жизнью! В подвале теперь настоящая сауна, а на верхних этажах, судя по всему, режим «Арктическая тишина»! Он метался по коридору, пытаясь сбалансировать потоки тепла, пока не наткнулся на непреодолимое препятствие. Посреди гостиной лежал огромный холм из одеял, пледов и подушек. Сверху торчала только верхушка головы Полины. — Пуговка, ты чего? — Папа притормозил. — Помоги маме с обогревателями, нужно спасать дом! — Я не Полина, — донесся приглушенный голос из недр горы. — Я — гималайский сурок. У меня официально началась сезонная спячка. Проснусь в марте, когда расцветут подснежники и чешские котлы перестанут капризничать. — Полина, не паясничай! — Людмила Сергеевна подошла к «холму». — Вставай, у нас сегодня по плану «Академия Крох», нам нужно Сашу везти! — Никуда я не поеду, — «сурок» зашевелился, и из-под одеяла показался кончик носа. — Мой метаболизм замедлился. Для поддержания жизненных функций мне необходим внешний стимул. Например, новый планшет. С большим экраном. Чтобы я могла видеть Галю в нормальном разрешении, а не в этих пиксельных квадратиках, через которые даже её парик не разобрать. Папа замер с гаечным ключом в руке. — Полина, какой планшет? У нас счета за отопление такие, что мы скоро этот дом дровами топить начнем! — Вот именно, — философски заметила Пуговка. — Планшет потребляет меньше энергии, чем обогреватель. Я буду лежать под одеялом, греться об аккумулятор и общаться с международным сообществом. Это экологично и современно. А если не купите — я подам жалобу в Лигу Наций через Скайп Веника. В этот момент котел внизу издал финальный, победный свист. В подвале лопнула какая-то труба, и из-под двери повалил густой пар. — Сережа-а-а! — снова закричала Мама. — У нас на кухне теперь хаммам! Папа схватился за голову. Он посмотрел на невозмутимую Пуговку, на потеющую Людмилу Сергеевну и на Дашу, которая спускалась по лестнице в пуховике, неся на руках запакованную как космонавт Соню. — Всё, — выдохнул Сергей Алексеевич. — Сдаюсь. Веник! Вениамин! Бросай свои формулы, бери словарь чешского и иди в подвал. Иначе мы к вечеру либо сваримся, либо вымрем как мамонты. Октябрь 2012 года только начался, а Лохово уже начало предъявлять свои счета — не только в рублях, но и в нервных клетках. Сказка продолжалась, но в ней явно наступил сезон суровых климатических испытаний. Офис продаж жилого комплекса «Мечта Москвича» встретил Дашу и Веника глянцевыми плакатами, на которых счастливые семьи пили чай в квартирах с панорамными окнами. В реальности же офис представлял собой лабиринт из гипсокартона, где за каждым столом сидел менеджер с заученной улыбкой хищника. Веник сидел на самом краешке кожаного кресла, прижимая к груди свой верный инженерный калькулятор. Даша, верная своему новому «боевому» настрою, надела черное пальто с высоким воротником, которое придавало ей вид комиссара или, как минимум, очень сердитой готессы на пенсии. Напротив них восседал Эдуард — молодой человек в рубашке настолько накрахмаленной, что она, казалось, могла стоять без него. — Итак, Вениамин Викторович, Дарья Сергеевна, — Эдуард приторно улыбнулся, пододвигая к ним распечатку. — Рассмотрев ваши документы и справку о доходах из НИИ... ну, скажем так, весьма скромную... банк готов предложить вам программу «Молодая семья». Ставка на октябрь — двенадцать целых четыре десятых процента годовых. Веник дернулся, словно его ударило током в 220 вольт. Его пальцы мгновенно забарабанили по кнопкам калькулятора. — Двенадцать и четыре? — прошептал он, глядя на дисплей. — Эдуард, вы понимаете, что при такой ставке и сроке в двадцать лет мы выплатим банку стоимость трех таких квартир? Одной нам, и еще двух — лично председателю правления? Это же математический абсурд! Это нарушение закона сохранения энергии в отдельно взятом кошельке! — Это рынок, Вениамин Викторович, — Эдуард даже не моргнул. — Инфляционные ожидания, риски, волатильность... Даша медленно наклонилась вперед. Её глаза сузились, а голос приобрел ту самую низкую, «загробную» интонацию, от которой когда-то бледнели учителя в школе. — Послушайте, Эдуард... Вы когда-нибудь задумывались о карме? О том, что вы берете у людей не просто деньги, а двадцать лет их жизни? Вы продаете нам бетонную коробку по цене египетской пирамиды. Если вы сейчас не найдете способ снизить эту цифру хотя бы на пару процентов, я не гарантирую, что ваши офисные фикусы завтра не завянут от накопленной здесь негативной энергии. А ваши серверы... они ведь такие чувствительные к аномалиям, правда? Менеджер на секунду запнулся, глядя в холодные глаза Даши, но корпоративные тренинги оказались сильнее мистики. Он поправил галстук. — Дарья Сергеевна, угрозы — даже метафизические — не входят в перечень оснований для дисконта. У нас есть регламент. 12,4% — это лучшее, что есть на рынке этой осенью. Либо берете, либо через месяц ставка может вырасти до тринадцати. Веник схватился за голову, его расчеты на бумаге превратились в сплошное переплетение цифр и знаков вопроса. — Даша, — шепотом позвал он, дергая её за рукав. — Это катастрофа. Если сложить ежемесячный платеж, коммуналку и расходы на Соню... Нам придется питаться исключительно фотосинтезом. Даже если я изобрету вечный двигатель, банк заберет его в качестве залога, а потом заставит меня платить за его аренду. Даша посмотрела на мужа. Она видела его страх, видела, как его научный ум буксует перед лицом этой бюрократической машины. Но она также помнила ту куртку с пятном от пюре и ледяной сквозняк в Лохово. — Веник, смотри на меня, — она взяла его за руку. — Мы либо сейчас прыгаем в этот омут, либо навсегда остаемся «детьми в гостях у папы». Да, это кабала. Да, это безумие. Но это будет наше безумие. Мы найдем выход. Ты — гений, я —... я тоже что-нибудь придумаю. Мы не можем отступить сейчас. Она повернулась к Эдуарду и решительно пододвинула к себе договор. — Где подписывать? Но имейте в виду: если в этой квартире окажется хотя бы одна щель в стене или сломанный кран, я лично приду сюда и устрою вам такой перформанс, что ваш отдел продаж превратится в филиал комнаты ужасов. Эдуард дрожащей рукой протянул ручку. — Подписывайте здесь... и здесь. Поздравляю, теперь вы счастливые обладатели... долга в пять миллионов рублей. Когда они вышли из офиса на холодный октябрьский воздух, Веник чувствовал себя так, будто на его плечи положили бетонную плиту фундамента их будущей квартиры. — Даша, — тихо сказал он, глядя на договор в своих руках. — Ты понимаешь, что мы только что продали наше спокойствие на следующие семь тысяч триста дней? Даша посмотрела на серое московское небо и горько усмехнулась. — Спокойствие — это для пенсионеров в Лохово, Веник. А для нас... для нас начинается настоящий рок-н-ролл. Только вместо гитары у тебя теперь ипотечный график. В октябре 2012 года они совершили свой главный прыжок веры. Веник еще не знал, что эта цифра — 12,4% — станет ритмом его сердца на долгие годы, а Даша не догадывалась, что «своё место» потребует от неё гораздо большего, чем просто отказ от черной помады. Учебный класс «Академии стиля» напоминал операционную, если бы хирурги вместо скальпелей использовали кисти из соболя. Повсюду сияли кольцевые лампы, выжигая сетчатку и проявляя малейшие поры на коже моделей. Маша Васнецова стояла у своего столика, облаченная в черный профессиональный фартук, который сидел на ней как броня. Её «жертвой» сегодня была Женя. Сестра сидела в высоком кресле, вцепившись в подлокотники так, словно ожидала удаления зуба без анестезии. На ней была спортивная олимпийка, которая резко контрастировала с гламурной обстановкой салона. — Маша, я предупреждаю, — прошипела Женя, косясь на огромный кейс с косметикой. — У меня через два часа товарищеский матч с «Локомотивом». Если я выйду на поле и меня примут за выездную группу поддержки, я за себя не отвечаю. Ты обещала «легкий тюнинг», чтобы лицо не обветрилось! — Женечка, тише, — Маша с профессиональным прищуром оценивала её лицо, словно чистый холст. — Тебе нужно не просто лицо, а имидж. Спортивная журналистика в Лондоне, куда ты собираешься, требует выразительного взгляда. А твой нынешний взгляд говорит только о том, что ты хочешь кого-то ударить мячом. Закрой глаза! Маша начала действовать. Она вдохновенно смешивала праймеры, накладывала плотный слой тонального крема и вырисовывала скулы с таким усердием, будто строила дамбу. Она вошла в кураж. В её руках спонж летал как теннисный мячик, а кисти выписывали траектории, которым позавидовал бы Веник. Спустя сорок минут Маша торжественно отступила на шаг и щедро сбрызнула лицо сестры фиксатором, от которого та закашлялась. — Готово! Можешь смотреть, — провозгласила Маша. Женя открыла глаза, взглянула в зеркало и... замерла. На неё смотрела роковая женщина из нуарных фильмов. Ресницы были такими длинными и густыми, что при каждом моргании создавали ощутимый поток воздуха. Губы горели цветом «спелая вишня», а контуринг был настолько агрессивным, что скулы Жени могли бы резать стекло. — Маша... — голос Жени дрогнул. — Что это?! Я вратарь, а не королева драмы на Оскаре! Я из-за этих ресниц мяч не вижу, у меня перед глазами постоянно какие-то черные занавески хлопают! — Это «спортивный шик», Женя! — Маша самозабвенно поправляла кисти в стакане. — Ты должна подавлять противника своим великолепием еще до свистка! — Какое великолепие?! — Женя вскочила с кресла, едва не сбив лампу. — Меня родной тренер не узнает! Он решит, что на ворота встала какая-то заблудившаяся светская львица! Маша, у меня веки весят по полкило каждое, я не могу моргать в темпе игры! Как я буду отбивать пенальти, если я выгляжу так, будто сейчас спою арию и умру от чахотки?! Она заметалась по залу, пытаясь найти влажные салфетки. Студенты за соседними столиками начали оборачиваться на шум. — Женя, стой! Ты всё испортишь! — Маша пыталась перехватить сестру, но внезапно остановилась. Она посмотрела на свои руки. На них остались следы пудры и помады. Она посмотрела на Женю — преображенную, неузнаваемую, совершенно другую. И в этот момент в голове Маши что-то щелкнуло. Ей было всё равно, что Женя возмущена. Ей было всё равно, что макияж не подходит для футбола. Она впервые в жизни почувствовала, что она — не объект, на который смотрят, а субъект, который создает. В театре ей говорили, как стоять и что говорить. Режиссеры лепили из неё «дурочку» или «фрейлину». А здесь... здесь она была начальницей ситуации. Она сама решила, какими будут эти глаза и эти губы. Она подчинила себе чужую внешность. — Знаешь, Жень... — Маша заговорила тихим, несвойственным ей серьезным голосом. — А мне нравится. — Что тебе нравится? Издеваться над сестрой? — Женя наконец нашла салфетку и яростно терла щеку, размазывая «спелую вишню» по подбородку. — Мне нравится этот процесс. Когда ты берешь человека и делаешь из него... высказывание. Я больше не хочу ждать, пока мне дадут роль. Я хочу сама назначать роли другим. Сегодня ты — драма, завтра кто-то другой — бизнес. Я — кукловод, Женя. И у меня в руках не ниточки, а кисти. Женя остановилась, глядя на Машу. Она увидела в глазах сестры какой-то новый, холодный блеск. Это была уже не та Маша, которая плакала из-за сломанного ногтя. — Ты пугаешь меня, Маш, — Женя швырнула грязную салфетку в урну. — Ладно, я пошла. Надеюсь, до стадиона я доеду в капюшоне, иначе меня заберут в полицию за пропаганду избыточного гламура в общественных местах. Женя выбежала из класса, на ходу пытаясь стереть остатки «шедевра». А Маша осталась стоять у зеркала. Она взяла чистую кисть и аккуратно провела ею по своей ладони. Она поняла: её актерская карьера закончилась сегодня не в кабинете режиссера, а здесь. И она ни капли об этом не жалела. В октябре 2012 года Маша Васнецова нашла свою настоящую сцену. И на этой сцене она не собиралась играть второстепенные роли. Конец 3 сцены. Как тебе? Мы зафиксировали момент «щелчка» в сознании Маши. Она почувствовала власть преображения, что станет основой её будущего успеха как владелицы салонов. Эта сцена вскрывает тихую панику главы семейства. Лохово, которое должно было стать крепостью для всех поколений, превратилось в прожорливого монстра, требующего жертв в виде душевного спокойствия и бесконечных часов сверхурочной работы. Сергей Алексеевич сидел за столом, уставившись на свежую квитанцию из Мосэнергосбыта. Если предыдущие счета были просто тревожными, то этот выглядел как бюджет небольшого африканского государства на закупку вооружения. «Эксперимент» с чешским котлом в начале октября не прошел бесследно. Попытка прогреть три этажа до состояния тропиков, пока в подвале бушевала сауна, обернулась цифрами, которые не помещались в сознании дипломированного психолога. — Девять... двенадцать... восемнадцать... — шептал Папа, протирая очки, словно надеясь, что лишние нули — это просто оптическая иллюзия. — Нет, это не ошибка. Это расплата за комфорт в условиях сурового подмосковного климата и европейских технологий. Дверь в кабинет приоткрылась, и на пороге возникла Тамара. Она была в своем неизменном деловом костюме, но с каким-то подозрительно блуждающим взглядом. — Сергей Алексеевич, у меня... — она замялась, — у меня кризис. Мои друзья... ну, те самые, воображаемые, которые помогают мне вести бухгалтерию, — они требуют повышения зарплаты и расширенного соцпакета. Они объявили забастовку! Я не могу свести баланс! Папа посмотрел на квитанцию, потом на Тамару. В обычный день он бы мягко объяснил ей природу её сублимаций и отправил пить чай с ромашкой. Но сегодня квитанция жгла ему пальцы. Ему нужны были деньги. Срочно. И как можно больше, пока Людмила Сергеевна не заглянула в почтовый ящик. — Тамара! — Папа вскочил, указывая на кресло пациента. — Это серьезнейший случай! Коллективный психоз воображаемых субличностей. Нам потребуется... м-м... интенсивный марафон консультаций. Прямо сейчас. Двойной тариф за экстренность и сложность случая! Начнем с проработки чувства вины ваших бухгалтеров перед реальностью. — Ох, Сергей Алексеевич, вы спаситель! — Тамара рухнула в кресло. — Я готова платить любые деньги, лишь бы они перестали требовать отпуск в Ницце! Следующие три часа кабинет Папы напоминал филиал сумасшедшего дома. Сергей Алексеевич вдохновенно «беседовал» с воображаемым главбухом Тамары, аргументируя, почему тому не положена премия в этом квартале. Он рисовал графики эмоционального выгорания эльфов и гномов, которые, по словам Тамары, мешали ей спать. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что сам начинает верить в этих существ, лишь бы сумма в его блокноте росла. Когда Тамара, заметно посвежевшая и облегчившая свой кошелек, ушла, в кабинет вкатился годовалый Саша. Он бодро передвигался на четвереньках, толкая перед собой пластиковую машинку. Папа поднял сына на руки и посадил к себе на колени. Саша тут же потянулся к ручке на столе, пытаясь попробовать её на вкус. — Вот видишь, Санек... — Папа вздохнул, глядя на пухлые щеки сына. — Папа сегодня занимался экзорцизмом бухгалтерии, чтобы у нас в доме лампочки не погасли. Он обвел взглядом огромный кабинет: дубовые панели, высокие потолки, антикварные шкафы. Здесь было красиво. Но здесь было... неуютно. Папа вдруг осознал, что в этом огромном Лохово у Саши, по сути, нет своего угла. Всё здесь было «общим», «семейным», «родовым». Манеж стоял в гостиной, игрушки валялись в коридоре, а спал он в комнате, которая через пять лет станет ему тесна. Чтобы обеспечить сыну его собственное пространство здесь, Папе нужно было превратить свою жизнь в бесконечный конвейер для Тамар и их воображаемых друзей. — Лохово... — прошептал Сергей Алексеевич, прижимая к себе сына. — Оно как большой красивый корабль, Саш. Только вот угля в топку нужно столько, что экипажу некогда смотреть на море. Все только и делают, что кидают уголь. Мысль о продаже дома, которая еще месяц назад казалась предательством по отношению к Иржи, Гале и самой идее «большой семьи», вдруг перестала вызывать ужас. Наоборот, она принесла странное, колючее облегчение. «Если мы продадим это место, — подумал Папа, — у Саши будет своя комната в нормальной квартире. У Веника не будет дергаться глаз от ипотеки. А я смогу снова быть психологом, а не дрессировщиком воображаемых бухгалтеров». Он взял квитанцию, скомкал её и бросил в ящик стола, заперев на ключ. Секрет стал еще тяжелее, но решение внутри него начало кристаллизоваться. Дом в Лохово перестал быть мечтой. Он стал активом, который нужно было вовремя реализовать, чтобы не обанкротиться душевно. Папа посмотрел на Сашу, который радостно грыз колпачок от ручки. — Мы что-нибудь придумаем, сынок. Главное — не замерзнуть этой зимой. Ни снаружи, ни внутри. В октябре 2012 года Сергей Алексеевич Васнецов впервые признался себе, что «родовое гнездо» — это слишком тяжелая ноша для человека, который просто хочет видеть, как растут его дети, а не как растут долги за электричество. Эта сцена подводит черту под иллюзией «коллективного счастья». В отсветах камина, который стал единственным островком тепла в выстуженном доме, семья Васнецовых впервые сталкивается с тем, что их пути больше не сходятся в одной точке. Гостиная в Лохово была погружена в полумрак. Единственным источником света был камин, в котором с треском догорали березовые поленья. Вся семья сгрудилась вокруг огня, кутаясь в пледы и допивая остывший чай. Атмосфера напоминала не уютный вечер, а военный совет перед решающим отступлением. Даша стояла чуть поодаль от огня, её силуэт казался резким и непривычно взрослым. Веник сидел рядом, сжимая в руках заветную папку с предварительным договором. — Мы всё решили, — голос Даши прозвучал негромко, но отчетливо, перекрывая гул ветра в дымоходе. — Мы нашли квартиру. Юго-Запад, обычная панелька, зато рядом с метро и парком для Сони. Банк одобрил нам ипотеку под двенадцать процентов. Но... нам нужен первоначальный взнос. И нам нужно переезжать сейчас, а не через четыре года. В комнате повисла тишина, такая густая, что её, казалось, можно было потрогать руками. Людмила Сергеевна медленно опустила чашку на столик. Она посмотрела на мужа, и в этом взгляде не было привычного задора — только тихая, щемящая грусть. Она видела, как её «девочки» — её маленькие дочки — превращаются в самостоятельных, колючих женщин, которым больше не нужно её «гнездо». Папа, Сергей Алексеевич, сидел в кресле, глядя на огонь. Он чувствовал в кармане скомканную квитанцию за свет. Просьба Даши о деньгах на взнос была логичной, но она означала окончательный крах его мечты о том, что все они будут жить под одной крышей, как в старой доброй сказке. — Даш... — Папа кашлянул, стараясь придать голосу уверенность. — Мы, конечно, поможем. У нас есть... кое-какие накопления. Но вы понимаете, что это значит? Это значит, что Лохово останется пустым наполовину. Без вас, без Сони... этот дом превратится в декорацию. — Пап, этот дом и так декорация, — отрезала Даша, поправляя плед на спящей Соне. — Мы здесь играем в идеальную семью, пока Веник сходит с ума от расчетов, а Галя задыхается в своих реверансах. Нам нужно настоящее место. Пусть тесное, пусть в долг, но наше. Маша, сидевшая в углу и беззвучно крутившая в руках новую кисть для макияжа, вдруг подняла голову. — Я тоже уеду, — тихо сказала она. — Сниму комнату поближе к Академии. Я больше не могу тратить три часа на дорогу, чтобы просто научиться рисовать стрелки. Людмила Сергеевна закрыла лицо руками. Это было начало конца их «лоховской» утопии. Стены, которые должны были объединять, стали слишком холодными и дорогими для того, чтобы удерживать их вместе. В этот момент тишину разорвал резкий, требовательный звонок Скайпа. На экране ноутбука, стоящего на журнальном столике, высветилось фото Галины Сергеевны. Веник быстро нажал на кнопку приема. На экране появилось лицо Гали. Она была в своей роскошной спальне в Моравии, но освещение было тусклым. Глаза Гали были подозрительно красными, а кончик носа — распухшим. Она явно плакала всего минуту назад. — Галочка! — воскликнула Людмила Сергеевна, подаваясь вперед. — Доченька, что случилось? Почему ты... Галя на секунду замерла, увидев всю семью в сборе у камина. В её глазах промелькнула такая острая тоска, что у Папы сжалось сердце. Но уже через мгновение, словно по команде невидимого режиссера, её лицо разгладилось. Она выпрямилась, поправила невидимую складку на халате и надела ту самую безупречную маску «принцессы Моравии». — Ой, привет всем! — голос её был бодрым, почти звенящим. — Простите, я просто... немного простудилась, здесь в замках такие сквозняки, знаете ли. У меня всё отлично, честно! Сегодня Иржи подарил мне старинную брошь, а завтра у нас визит епископа. Столько дел, столько планов! Она говорила быстро, словно боялась, что если замолчит хоть на секунду, маска даст трещину. — Галь, ты плакала? — прямо спросила Даша, вглядываясь в экран. — Глупости, Даш! Это просто аллергия на старую библиотечную пыль, — Галя натянуто улыбнулась. — Как вы там? В Лохово всё так же уютно? Я так скучаю по нашим вечерам... Расскажите мне что-нибудь веселое! Семья переглянулась. Никто не решился рассказать ей про ледяной котел, про астрономические счета и про то, что через месяц в Лохово останутся только Папа, Мама и маленький Саша. — У нас... у нас тоже всё отлично, Галочка, — выдавил Папа, глядя в камеру. — Вот, обсуждаем планы на зиму. Все на позитиве. — Вот и славно, — прошептала Галя, и на секунду её взгляд снова стал беззащитным. — Я пойду, протокол... Иржи ждет. Целую всех. Экран погас. В гостиной снова воцарилась тишина, прерываемая лишь стоном ветра в трубе. — Она врет, — сказала Пуговка, вылезая из-под своего холма одеял. — Ей там плохо. Так же плохо, как нам здесь холодно. Даша посмотрела на Веника, на родителей, на темные углы огромного дома. — Вот поэтому мы и переезжаем, Полина. Чтобы не пришлось врать друг другу через монитор. В октябре 2012 года Васнецовы поняли главную истину своего нового положения: большие дома строятся для больших иллюзий. А для жизни иногда достаточно обычной квартиры, лишь бы в ней можно было не носить маски.