Глава 3

Он вывел ее в коридор и направился в сторону винной комнаты, которая соседствовала с кухней. Коридор, лишенный окон, был темен и неприветлив, как всегда. Дойдя до винной комнаты, Римус отворил дверь и зашел, зажигая свет. Это была небольшая кладовка с каменными стенами, три из которых полностью закрывались деревянными шкафами, поднимающимися до самого потолка. К одному шкафу прислонялась небольшая лесенка, как в библиотеке, чтобы можно было достать бутылку с верхних полок. Прямо у входа Сириус впихнул перенесенное из отцовского кабинета претенциозное кожаное кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками. В кресле, разумеется, валялась очередная книга в мягкой обложке. Позади затих звук шагов – Тонкс тоже зашла в кладовку и прикрыла дверь. Они остались вдвоем на совсем небольшом пятачке пространства. — Что именно Сириус просил взять? — Тонкс приблизилась к шкафчикам, вглядываясь в бутылки, старательно очищенные Сириусом от пыли и паутины. — Не очень понимаю, где какое вино... У Римуса застучал пульс – он разнервничался так, будто собирался совершить преступление. Дыхание участилось, сердце заколотилось, но отступать было уже некуда. Он направил палочку на замок, защелкивая его изнутри, а следом – на лампу, гася свет. Секунда – они остались в кладовке в полной темноте, и только из-под широкой щели внизу пробивалась легкая полоска света из кухни. — Римус? — голос Тонкс прозвучал, как ни в чем не бывало. — Ты же понимаешь, что я могу включить лампу обратно и отпереть дверь? — Д-да... но... я тебя прошу этого не делать. — Почему? — хмыкнула она. — Я хотел с тобой поговорить. — А зачем выключать свет? — Из-под двери будет видно в коридоре. — Ааа... что ж, тогда... Оглохни! — выпустила Тонкс заглушающее заклинание. — Все. Нас не видно и не слышно. Излагай. Римус глубоко вздохнул, пытаясь разглядеть Тонкс в кромешной тьме, но видел из всего силуэта только ее слабо подсвеченные лодыжки. — Нимфадора, я знаю, что ты делаешь с Чарли, и это нехорошо. — Правда? — произнесла она каким-то интересным тембром, похожим на кошачье мурчание. — Почему? — Потому что ты копируешь Флер! — горячо выпалил Римус то, о чем думал и хотел сказать ей весь день. — Это же не ты настоящая! Это советы человека, который от тебя отличается, как нюхлер от гиппогрифа! А ты идешь четко по методичке! Только это подражание ничем хорошим не закончится! — Не знаю, — неспешно проговорила Тонкс и, как услышал Римус, двинулась в его сторону. — Мне кажется, все складывается очень даже неплохо. — Ты меня не слышишь, — в отчаянии проговорил Римус. — Подражание другим в любви не работает! — А по-моему, работает отлично. Он не услышал, а почувствовал: она подошла почти вплотную, допуская его в зону, где он ощущал ее запах и привычно начинал волноваться от ее близости. Римус видел только очертания лица Тонкс, но не видел глаз, что внезапно показалось ему ужасно неудобным. — Я прошу тебя, — беспомощно пробормотал он, понимая, насколько жалко выглядит весь этот диалог, — хотя бы не делай поспешных шагов. Вы с Чарли увиделись сегодня впервые за столько лет, будет очень опрометчивым сразу... в общем... — Что? — насмешливо спросила она. — Становиться ближе, — выдавил из себя Римус. Тонкс тихонько засмеялась, одновременно заставляя сердце Римуса потеплеть от этого звука и болезненно сжаться от мысли, что она смеется над ним. — Ну а если мне все равно, как это выглядит, Римус? Опрометчиво – хорошо, пусть я сегодня буду такой. Тогда что? — Тогда... я тебя не выпущу! Римус стремительно схватил ее за плечи и развернулся так, чтобы стоять ближе к двери, хоть и спиной. Тонкс, чтобы выйти, теперь пришлось было бы убрать его с дороги. Она снова рассмеялась. — И в чем план? Продержать меня тут месяц? Римус и сам понимал, как по-идиотски это выглядит – у нее с собой палочка, ну не будет же он с ней драться, в самом деле. Но пути назад уже не было. — Я тебя не выпущу, пока ты не подумаешь над моими словами. — У меня есть идея получше, — негромко проговорила Тонкс. — Предложи мне альтернативу. Римус растерялся. — В каком смысле? — В прямом, — она снова двинулась в его сторону, оказываясь слишком близко и заставляя Римуса сделать несколько шагов назад, пока он не уперся спиной в дверь. — Я намерена уйти сегодня с вечеринки не одна. Если не хочешь отпускать меня с Чарли – предложи что-то лучше. Она подошла к нему вплотную и, судя по всему, чуть подняла голову – будь в комнате свет, она могла бы смотреть ему прямо в глаза. Римус чувствовал опасную близость волнующе вздымающейся грудной клетки, любимый запах, окутывающий его целиком, и размеренное дыхание, мягким облачком оседающее где-то у его подбородка. Сомнений не оставалось. Она намекала, что Римус мог бы заменить Чарли. Может, другому мужчине такое и могло показаться унизительным, но не Римусу, не привыкшему наслаждаться счастьем крепкой взаимной любви. Черт возьми, он знает, как относится к Нимфадоре, и, если бы она позвала его с собой хотя бы на одну ночь – он пошел бы, ни секунду не думая о гордости или другой ерунде. Но то, как она сформулировала задачу, не позволяло ему отпустить тормоза. "Предложи что-то лучшее..." Но кто сказал, что он – лучше? — Нимфадора, — нежно прошептал он ей в губы, — поверь, если бы у меня было, что тебе предложить, я бы давным-давно это сделал. Но у меня... нет ничего, достойного тебя. — Достойного меня? — удивленно повторила она. — Мы в семнадцатом веке? — Нет, но... — И вообще-то, я думаю, у тебя полно всего, что ты можешь предложить. Просто ты жадничаешь. — Не понимаю, — пробормотал он. Все это не имело никакого смысла. Тонкс весь день так старательно добивалась Чарли, чтобы теперь делать намеки Римусу? Что происходит? — Например, у тебя приятные руки. Длинные пальцы, — неторопливо сказала она и взяла его ладонь обеими руками, переворачивая к себе внутренней стороной и принимаясь рассеянно чертить на его линии жизни какие-то узоры. От мест, где она прикасалась, по телу моментально разбежались миллиарды мурашек. — Но я же..., — Римусу пришлось сглотнуть, чтобы выровнять дыхание. — Никогда не занимался музыкой. — Да к черту музыку, — пробормотала Тонкс, — им можно найти другое применение. Римус замолчал, пытаясь осознать, что она говорит. А главное – зачем. — К слову о том, что ты можешь предложить, Римус. Если честно, я расстроена. Мне казалось, ты не пожмотишься включить в список свои интеллектуальные способности. Римус, все еще сосредоточенный на рисунках ее пальчика по его ладони, с трудом соображал. — Интеллект... уальные? — Угу. Сириус говорил, ты очень умный. — Если я могу тебе чем-то помочь в плане... — Да не помочь же, Римус, — она отпустила его руку, и душу накрыло такое разочарование, будто она вовсе ушла. — Просто включи соображалку. Если ты догадался, что я подражаю Флер... — Конечно! Ты ведешь себя с Чарли четко по шагам! — ... тогда пойми, для кого я это делаю на самом деле. Я же не помню последовательности шагов, Римус. — Не... не помнишь? — Конечно, нет. Я вчера напилась в хлам. Помню, что Флер говорила, но понятия не имею, в каком это все должно стоять порядке. Римус задержал дыхание от невозможности разгадки. Неужели она... на самом деле соблазняла не Чарли? — Помню только последний пункт, — Тонкс наклонилась вперед, чуть наваливаясь на Римуса и заставляя того откинуться спиной на дверь. — Там, кажется, было о том, что я не должна сама проявлять инициативу. Новое открытие взрывало фейерверки в голове у Римуса и мешало ему нормально соображать. Значит, Тонкс... значит, он ей тоже... но почему она тогда... и как же ему быть, ведь проблема никуда не делась? Он пару раз глубоко вздохнул, шумно выдыхая ей в губы. Она теперь всем телом касалась его, но пока не прижималась теснее. Он думал. Он не знал, как правильно. Не понимал, как поступить. Взвешивал все "за" и "против". Но, пока голова силилась принять верное решение, тело начало действовать самостоятельно. Руки, которые так сильно понравились Тонкс, сами собой поднялись к ее плечам, а голова сама собой опустилась так, чтобы его губы смогли мягко обхватить ее нижнюю губу и задержаться в нежном недо-поцелуе. Он даже не смог понять, отвечает она или нет – оба будто зависли в блаженной невесомости, боясь шевельнуться, чтобы не нарушить это таинство ненароком. Когда же Римусу пришлось чуть отстраниться, она судорожно выдохнула, и он почувствовал прикосновение пушистых ресниц к своей щеке. — Флер была права..., — прошептала Тонкс. — Отлично помогает кадрить классных мужиков. — Я только не вижу тут классных мужиков, — горько прошептал в ответ Римус. Тонкс хмыкнула: — Я тоже. Зато я их чувствую. И в следующий миг она подалась к нему, поднимаясь на носочки, чтобы быть повыше, зарылась руками в его волосы и прижалась так отчаянно, словно боялась, что он сейчас сбежит или испарится. Римус, лишь на секунду стушевавшийся, обхватил ее одной рукой за талию, а второй, нескромно, за "мракоборческую попку", притягивая к себе и отдаваясь целиком в ее власть. Она целовала его, как бешеная. Мгновенно сметя границы, так, словно подавляла в себе влечение к нему годами. Впивалась жадно и самозабвенно, с каждым движением губ вжимаясь в него чуть теснее всем телом и затем слегка расслабляясь, потом снова вжимаясь – ее движения до безумия напоминали настоящее занятие любовью. Она то царапала его затылок короткими ногтями, то притягивала его голову к себе, будто даже такого сумасшедшего поцелуя ей было мало, и хотелось стать еще ближе. Римус не знал, не отдавал себе отчета в том, что делает. Весь мир вокруг пропал, забирая с собой куда-то в черную дыру все звуки, запахи, воспоминания и мысли, не связанные с ней; и оставляя только тело, внутри которого бухало гонгом разгоряченное сердце. Это тело загоралось, дрожало, обостряло все ощущения в миллион раз, так, что он чувствовал каждое касание ее языка, каждый легкий хват зубов на своих губах настолько ярко, будто с него содрали кожу. Это сердце стучало, откликаясь на ее призыв, как бездомный щенок, которого впервые ласково потрепали по загривку и пообещали отвести домой, куда-то, где безопасно, уютно и тепло. Римус сжал ладонь на ее ягодице так сильно, что между их бедрами совсем не осталось расстояния, но в следующую секунду лихорадочно разжал руку и разорвал поцелуй, испуганно пытаясь отстраниться. — Римус? — непонимающе прохрипела Тонкс, силясь притянуть его обратно. Секунда ушла у нее на то, чтобы понять, а потом она тихонько хихикнула: — Ну наконец-то. Я уж думала, что не нравлюсь тебе. — Ты. Очень. Ошибалась, — тяжело дыша, проговорил Римус, но все еще попытался отстраниться. Правда, это не получилось – за спиной была дверь, а его свитер уже оказался схвачен ее ладошкой. — Рем, что ты делаешь? — тихо и серьезно спросила Тонкс. — Мне не шестнадцать, твое возбуждение меня не пугает. Очень даже наоборот. — Я..., — он сглотнул, не зная, что сказать. Он не думал, приводя ее в винную комнату, что это может закончиться сексом прямо здесь, в нескольких метрах от вечеринки Уизли, от Рона с Гермионой, шатающихся где-то по коридору, от Чарли и от, черт бы его побрал, всевидящего Грозного Глаза. — Здесь как-то... неуютно, — пробормотал Римус, ненавидя свою голову, которая ухитрилась-таки подсунуть ему совершенно ненужные сейчас мысли. — Тут есть кресло, — на выдохе ответила Тонкс и потащила Римуса на себя, затем, как куклу, куда-то вбок, и, надавив ему на плечи, заставила упасть на сиденье. Римус раздраженно вытащил из-под задницы книгу Сириуса и отбросил ее куда подальше, принимая Тонкс, садящуюся боком ему на колени и чуть поджимающую ноги, что позволяли подлокотники кресла. Голова Римуса оказалась на уровне ее шеи, и он тут же забыл все, что беспокоило его еще секунду назад. Мерлинова борода! Он же теперь может узнать, что на ней такое надето... Любопытство исследователя всегда было в Римусе сильнее всего, поэтому, не теряя времени, он положил одну руку ей на бедро, а вторую – на затылок, принимаясь исступленно целовать сладко пахнущую кожу в такой нежной зоне шеи. Тонкс, охнув, вцепилась в его плечи и выгнулась, подставляя больше открытых участков кожи, рвано дыша и бормоча что-то еле различимое, в чем Римусу слышалось собственное имя. Он растворился в этих ощущениях, изучая ее ее шею, ключицы, впадинку на горле носом, губами и языком; ничего не видя в кромешной темноте, но переполняясь сенсорными ощущениями, такими желанными и преступно-прекрасными. Тонкс невероятно податливо и чутко реагировала на мельчайшее движение Римуса, сводя его с ума своим откликом. Каждый ее выдох, прикосновение рук к шее или неконтролируемое движение бедер заставляли его крепче впиваться в бархат ее кожи, аккуратно прихватывать вену на шее или скользить пальцами вниз от затылка, через шею и к вырезу свитера. В какой-то момент Тонкс оторвала его от своего декольте и вернула к губам, позволяя теперь ему целовать ее с таким же исступлением, как чуть раньше – она его. Говорят, что к большой беде, сколько ее не предчувствуй, никогда нельзя быть по-настоящему готовым. Теперь то же самое Римус мог бы сказать о большом счастье – все, что происходило, обрушивалось на него океанскими волнами, забирая в водоворот ощущений, лишая воздуха от страстности поцелуев и тепла прикасающихся пальцев. Тонкс обнимала его за шею, гладила, спускалась к вороту рубашки и забиралась под воротник, изредка отрываясь от его губ, чтобы кратко поцеловать в шею и быстро вернуться. У Римуса все сильнее чесались руки сделать кое-что... чтобы почувствовать ее так, как он очень давно мечтал... — Нимфадора, — тяжело выдохнул он, кладя обе руки ей на щеки и отчетливо чувствуя ее румянец, который не мог увидеть. — Римус, — выдохнула она в ответ. — Дора, — прошептал он ласковую форму ее имени, которую слышал, правда, редко, от Сириуса. — Рем, — припечатала она нисходящей интонацией, ставя в диалоге логическую точку. Они снова слились в поцелуе, но Римус, непостижимым образом только что получив от нее разрешение делать, что захочет, схватился за край своего свитера и потянул его вверх. Тонкс подхватила процесс, одновременно освобождая его и от свитера, и от рубашки, которые повисли на высокой спинке кожаного кресла. Римусу стало чуть неловко от осознания, что сейчас Тонкс соприкоснется с его уродливыми шрамами, но сделать задуманное хотелось слишком сильно: он взял ее левую руку и положил себе на грудь, туда, где остервенело билось оттаивающее от вечной мерзлоты сердце. Он замер на миг, прикрывая глаза и растворяясь в этом ощущении – воспоминании о ее первой ласке, о моменте близости, который долгое время утешал его в минуты беспросветного отчаяния. — Рем, — она мягко поцеловала его в щеку и распластала ладонь как можно шире, чтобы касаться его кожи каждым миллиметром. — Я все помню. Как твоя рана? — Давно прошла, — прошептал он. — Хвала Мерлину. Снегг постарался. — Не он. Ты. Он почувствовал дорожку поцелуев у себя на щеке. — Нимфадора..., — говорить вдруг стало сложно из-за кома неясных чувств, собравшихся в горле. — Я хочу, чтобы ты знала... это сейчас не просто порыв... или голод... — Я знаю, Рем, — горячо выдохнула она ему в ухо, проводя языком вдоль косточки на шее и наваливаясь на него, упираясь ему в грудь теперь обеими ладонями. — Давно знаю. Ободренный этими словами, он требовательно привлек ее к себе и снова поцеловал, давая рукам больше свободы, позволяя пальцам одной руки легонько сжать ее грудь поверх свитера, а второй – потянуть объемную ткань вбок, стаскивая свободный край свитера с ее плеча. Римус мечтал об этом весь день, а может, уже много месяцев, он не смог бы сказать точно. Накрыв ладонью обнаженное плечо, он устремился туда же губами, вырывая из горла Тонкс сиплый стон, зачарованно касаясь вроде бы такого невинного, но очень волнующего участка ее тела. Его губы нашли тонкую полоску кружева, и он не отказал себе в удовольствии пробежать вдоль нее пальцами, наконец-то осязая загадочный предмет женского гардероба. — Что это? — выдохнул он, обводя рукой чашку и чувствуя широкую полоску кружева, спускающуюся от лифчика вниз. — Бюстик... топик, — так же рвано ответила Тонкс, беря его руку своей и возвращая себе на грудь. — Я целый вечер об этом думал, — не сдержался Римус, сжимая ладонь сначала чересчур аккуратно, но после очередного приглушенного стона – уже сильнее. — Мммм, — только и смогла ответить Тонкс, подаваясь ему навстречу и потираясь грудью о его ладонь, вызывая новые марши мурашек по телу от одного только осознания того, что ей приятны его действия. Оказывается, через тончайшую ткань и впрямь можно было почувствовать кожу – Римус ощущал ее тепло, вывернув широкую горловину свитера так, что бюст Тонкс в черном топике полностью оказался в его руках. Но вскоре и этого стало мало, и он, все еще чуть робея, проник ладонью под тоненькую паутину шелковых нитей, наконец-то полноценно накрывая ее грудь своей рукой. Реакция последовала незамедлительно – стон ему в губы, вибрацией отдавшийся во всем теле, стал самым громким из всех, что она пока ему подарила. Беспрепятственные прикосновения к ее коже отдавались во всем теле, но особенно – в низу живота, сладко-болезненным ощущением. Хотелось больше, хотелось стянуть мешающие тряпки и с себя, и с нее, и прижаться кожа к коже, отдавая ей всего себя – обнаженного, неприкрытого, такого, какой он есть. Но на задворках сознания все еще сидел крошечный страх того, что ей это не нужно, что такая откровенность может испугать ее, смутить или даже вызвать отторжение. Чем хаотичнее Римус водил под свитером руками по ее груди и животу, тем больше понимал, как нежная кожа ее юного гибкого тела контрастирует с его грубой, старой, исполосанной шрамами шкурой, которой она хоть и касалась столь же разгоряченно, как и он ее, но, определенно, не могла восхищаться так же, как он – ею. Он замедлился, разрывая поцелуй. Тонкс шумно хватала воздух ртом рядом с его щекой. — Рем? — услышал он. — Что-то не так? Он не смог нормально сформулировать ответ, поэтому Тонкс пришлось снова проявить инициативу. — Рем, — она заскользила руками по его ребрам и животу, отчего все внутренние органы принялись меняться местами, распространяя по телу сладкие волны удовольствия. — Я прямо уверена, что ты сейчас думаешь какую-то чепуху. — Дора, — прошептал он, затапливаемый волной приятных ощущений, которые только она могла создать, — ты такая молоденькая. — Мне двадцать два, — отозвалась она, — Сириус в этом возрасте уже успел загреметь в Азкабан. Римус раньше не думал, что можно одновременно смеяться, целоваться и умирать от возбуждения, но Нимфадора, как обычно, успешно доказывала, что она – не такая, как другие, и с ней возможно абсолютно все. Даже если ей до конца не удалось победить его стыд перед самим собой, то точно удалось отвлечь новой порцией горячих глубоких поцелуев. Ее пальцы ласкали его торс более настойчиво, все чаще и чаще спускаясь к поясу брюк, заставляя мышцы на животе каменеть под самыми желанными прикосновениями. Римуса накрывало гремучей смесью безумного удовольствия, щемящей нежности и странной растерянности от того, что в темноте кладовки он не видел Тонкс, но очень ярко чувствовал. Как призрак, а может, как фантазия из сна, она не показывала ему себя, но делала с ним все то, о чем он прежде боялся даже мечтать. Осмелев, он наконец-то избавил ее от свитера и опустил с плеч тонкие лямки топика, стягивая его вниз на живот. Уткнулся ей в грудную клетку, на секунду растворяясь в ощущении принятия и даже заботы, когда она запустила пальцы ему в волосы и прижала к себе; а затем коснулся первым влажным поцелуем нежной груди, с удовольствием ощущая ее резкий прерывистый выдох и следом – толчок на себя. Стоны Тонкс перешли во всхлипы и еще какие-то невообразимые звуки, которыми Римус даже начал управлять, задерживаясь на ее груди пальцами, губами и языком. Он провалился вместе с ней в тотальное беспамятство, теряя способность думать, стыдиться и бояться. Но, к сожалению, эти способности вернулись, стоило ей протянуть-таки руки к его брюкам. Он оторвался от ее груди, перехватил ее запястья и инстинктивно вжался спиной в кресло. Тонкс высвободилась и взяла его лицо в ладони: — Рем..., — она звучала ласково и успокаивающе. — Дора, прости. Я не могу... — Я скажу тебе одну вещь. Пожалуйста, услышь меня. Римус замер от серьезности ее голоса. Как так получалось, что, когда было нужно, обычно сумасбродная и дурашливая Тонкс превращалась в невероятно мудрую и рассудительную женщину? — Хорошо, — неуверенно пробормотал он. — Ты готов слушать? — выдохнула она, и он слышал в ее голосе старание унять возбуждение. — Да, — проговорил он уже более твердо. Тонкс опустила голову к его лицу и отчетливо произнесла, касаясь его губ своими на каждом слове: — Я. Хочу. Тебя. Она легонько прихватила его верхнюю губу, отстранилась и замерла, ожидая реакции. Тяжело дыша, Римус крутил в голове сказанное. Забавно, что ему было недостаточно того факта, что она сидела у него на коленях, полуобнаженная, позволяющая прикасаться к себе совершенно неприличным образом – но Римусу все еще нужны были слова в подтверждение того, что ему это не снится и не кажется, а она действительно готова на близость с ним. В мозгу возникали десятки привычных возражений о том, что он сильно старше, что он беден, опасен, недостоин ее, что он – лучший друг ее дяди и еще куча важных причин, по которым она не должна сейчас прижиматься своим голым торсом к его. Но... она уже это делает, и, может, все эти препятствия существуют только в его голове? Может... кроме, пожалуй, одного, самого сильного. — Дора, я боюсь, — он инстинктивно прикрыл глаза, как будто в комнате было недостаточно темно. — Чего? — Того, что завтра утром ты пожалеешь об этом. Она тихонько усмехнулась. — А мне кажется, Римус, ты боишься, что я не пожалею. Теперь усмехнулся он: в этом было слишком много правды. Если она захочет остаться, то с завтрашнего дня все его важные причины не обременять ее своими чувствами снова начнут весить слишком много. — И это тоже. — Ну а раз нет разницы, и ты будешь бояться в любом случае, может, пойти через страх? — прошептала она. — Знаешь, Рем, мракоборцев учат, что от страха невозможно избавиться, но можно действовать, приняв, что он – часть тебя. Смирись с тем, что тебе страшно, и все равно сделай то, что хочешь. Конечно... если ты хочешь. Римус распахнул глаза. Он не смог бы выразить это, но его безумно тронуло, что она не стала смеяться над его тараканами или напором пытаться заставить его просто их проигнорировать... она приняла их и предложила принять и ему. Но, вместе с тем, она дала Римусу понять, что он – больше, чем его страх, и может действовать вне зависимости от даже столь сильного чувства. Глубоко вздохнув, Римус опустил руку к карману брюк, нащупал палочку, а другой рукой притянул Тонкс ближе к себе за бедра. — Держись, — тихо сказал он и повернулся на кресле. Секунда – и Тонкс, потерявшая-таки равновесие, рухнула на него сверху, распластав Римуса по его кровати. Он засмеялся: от удовольствия чувствовать тяжесть ее тела на себе, и от красоты, которую наконец-то смог увидеть в слабом свете фонарей за окном. У нее распухли губы, зарумянились щеки, взгляд был слегка расфокусированным и мечтательным, а еще – она, пробежавшись глазами по его торсу и шее, остановилась на его губах. И другого сигнала Римусу уже не понадобилось. Ему все еще было страшно, когда они стаскивали друг с друга остатки одежды, каждый раз соприкасаясь все большей поверхностью тела, заводя друг друга до предела. Было страшно откидывать одеяло и подминать ее под себя, убирать обеими руками ярко-розовые волосы с ее лица и целовать в губы отчаянно и самозабвенно. Было очень страшно, когда она потянула руками на себя его бедра и кратко ободряюще кивнула, пронзительно глядя ему в глаза. Но после того, как он, задыхаясь от яркости ощущений, оказался так близко к ней, как только могут быть мужчина и женщина, страх вдруг начал отступать. Он испарялся с каждым движением бедер, с каждым хватом ее руки за его волосы, с каждым стоном, который Римус издавал сам или ловил с ее губ. Страх, одиночество, неприкаянность и другие тяжелые слова и чувства, давным-давно вошедшие в его жизнь, смывало без остатка сумасшедшими волнами единения, принятия и ласки, которую дарила ему Дора. Она шептала его имя, выдыхала прерывающееся "Да-а-а!" ему прямо в ухо, обвивала ногами и притягивала ближе руками, каждым таким действием доказывая: он нужен ей. Если не навсегда, то хотя бы на эту ночь. И он, Римус, сделает все, чтобы отдать ей в ответ всю нежность, восхищение и тепло, которые питал к ней так давно. Ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. Хотелось чувствовать ее так близко и откровенно всю ночь; думать о том, что сегодня она – только его, а он – только ее; зарываться носом ей в шею и скулить, когда удовольствие становилось настолько невыносимо горячим, что казалось, он вот-вот расплавится прямо у нее в руках. Но выдохи Доры становились все более рваными, а грудь выгибалась к нему все выше и выше, пока она вовсе не уперлась затылком в подушку, приоткрывая рот и жадно ловя воздух высохшими губами. Римус не мог думать – он просто отвел бедра как можно дальше, а затем навалился на нее, одной рукой подхватывая ее под спиной и прижимая к своей грудной клетке, позволяя ей с громким стоном откинуть голову назад, пока по ее телу бежала дрожь, отголоском передающаяся и ему. Вид ее лица в самый чувственный момент, ощущение до предела напряженной груди и сладкий стон сорвали тормоза и ему – и через несколько мгновений он рухнул в ее объятия, будто со стороны слыша, как из горла вырывается приглушенный рык. Отдышавшись, он хотел было сменить положение и прижать ее к себе, но лежать у Доры на груди было слишком приятно. Римус чуть повернулся, касаясь долгим поцелуем верхней части ее грудной клетки, и почувствовал, как ее руки обвивают его голову и плечи, успокаивающе поглаживая. Он прикрыл глаза всего на миг – и провалился в самый сладкий, целительный и безмятежный сон в своей жизни.