In vino veritas

Город гудит. Это обычный, живой гул, какофония тысяч судеб, смешавшихся в одной точке. Этот город материка пережил битву Неба и Земли, как это прозвали в народе. Ты б усмехнулся. Как это всегда и бывает… грандиозное имя, восхваляющее жестокое событие. Но ведь уже двадцать лет минуло – с тех пор повзрослело новое поколение. «Поколение ужаса». Выжившие, пусть и не все, праздновали свою жизнь и плодились, словно бактерии на питательной среде. Не только люди. Хотя, надо бы сказать, твои… знакомые, вот они сами много детей не наделали. Приютили, может, беспризорников – это да. Но будто бы хоть косвенно, а досталась им порция того, что ты сам назвал бы благоразумием. Впрочем, ты мёртв. – Мистер Цайтман! – тебя окликает светловолосый парнишка, похожий на призрака из старой жизни. – Я уже думал, не найду вас. Вы кошелёк обронили, вчера, в толпе, и исчезли. Новая фамилия, ну а имя? Да и ладно, что редкое, мало ли, скольких ещё младенцев сорок девять лет назад назвали так? Ты сухо благодаришь его и бросаешь взгляд на его старшую сестру неподалёку. Она кивает тебе и подзывает брата, словно тот ребёнок какой. Ты встаёшь со скамьи и идёшь в другую сторону. Ты ничьих имён не запоминаешь уже, не хочешь. Всё равно тебе не важно больше держать полную видимость вовлечённости в чужие дела. Ведь живёшь ты на окраине города, зато в месте, что наконец можешь хоть сколько-нибудь назвать домом. Работаешь… странным образом, но знаний у тебя предостаточно. Фигурка, разве что, скрытная. Гадают, верно. Главное, что никто не додумался, что раньше тебя бы назвали элдийским отродьем. Ещё важнее – «почётным марлийцем». Ты не знаешь, зачем ты выжил. Но дар от брата… ты не привык расходовать ресурсы впустую. Потому и продолжал жить вот уже двадцать лет. А вчера был праздник, День Жизни – потому что ровно двадцать лет назад убили узурпатора Эрена Йегера, как его зовут на материке. Про точные детали мало кто знает, и ты благодарил бы бога, не начни он сам всё это месиво. Так, например, про некоего старшего брата узурпатора мало кто сумеет вспомнить. Тебе это только на руку. Да и к тому же… ты теперь мёртв. Есть только Зик Т. Цайтман, который удивляет толпу своими познаниями в свободное время, а на более-менее постоянной работе присматривает за секциями городской библиотеки. Да-да, имя решил оставить, чтобы путаницы не было. Плохой бы из тебя шпион вышел, но что уж тут поделать. Жизнь у тебя такая. Сегодня ты не будешь спать опять. Такая у тебя рутина установилась, зона безопасности. Какое-то время, первые пару лет после того, как ты умер, ты спал каждую ночь и всегда просыпался от неясных, едва ли осознанных видений. Не совсем снов, и не то чтобы кошмаров. Не всегда конкретных кошмаров, по крайней мере. Однако, всё же, неприятно проживать целую жизнь, а затем осознавать, что то было лишь иллюзией, воссозданной своим же разумом. Во сне пройдут годы – а за этим под утро последует холодное дыхание. Куда лучше свалиться от усталости через несколько дней, мёртвым сном без видений. Ещё и люди жалеют, помощь предлагают, когда ты выглядишь, будто бы вот прям сейчас упадёшь хоть на мокрую после дождя плитку, хоть под рельсы трамвая. И ведь они тебя не знают. И ведь они тебя не знают. И всё равно лезут помочь, хотя бы поинтересоваться самочувствием. Ты всегда отмахиваешься, плевать ты хотел на их помощь хотя конечно ведёшь счёт таким людям и он приятно тебя удивляет отчего-то, всё равно идёшь дальше призраком в этом новом мире, где тебе не должно быть места. И всё же нашлось, и ты сумел впихнуться в это крошечное гнездо для истерзанного, да только всё ещё живого пересмешника. Дома у тебя витает странный уют. Ты всё ещё не привык к тому, что от тебя никто ничего не ожидает. Что здесь ты по-настоящему можешь побыть один. Прежде того никогда не удавалось. Всегда был кто-то ещё. Всегда следили за тобой и твоим прежним окружением. А теперь… Теперь ты можешь заварить чаю и не думать о завтрашнем дне. В этот раз веки смыкаются от усталости против твоей воли, и ты всё же валишься в объятия дрёмы. Мальчонка тянется бледной ладонью к отцу, пытаясь найти утешения. С рождения с ним всё не так, а отец только пожурит его за эту слабость, а то и накажет, но пока мальчику это неведомо. Туман воспоминания проясняется лишь немного – некоторые стеллажи с книгами не на своих местах, на корешках нет названий, картина на стене размыта. На письменном столе отсутствует какой-то предмет, который должен там быть – там только забытый скальпель почему-то валяется. «Папа, почему мне всегда больно там?» – папа ведь врач и должен помочь. Но он отмахивается и говорит, что так бывает у всех двадцать шесть это нормально двадцать шесть это надо потерпеть двадцать шесть скоро это пройдёт двадцать шесть он ругается, пока кукла танцует на нитях, дрыгает конечностями и улыбается-улыбается-улыбается. Чик! одна нить отрезана. Ты открываешь глаза. Ты уже позабыл, что когда-то «это» болело. Твоя отвратительная, искажённая, перешитая плоть. Когда-то оно выглядело просто ужасно. Серое и красное. Даже в туалет ты не мог сходить, не чувствуя боли. И думал, как все мальчики это терпят? Ведь тогда оно было мёртвым грузом, зачем-то приближенным к типичному пенису, не будучи таковым. А ты полагал, так у всех. Мама даже наплела тебе сказку про то, что эта боль нужна, чтобы стать сильнее, когда узнала про это. Ты всё ещё не понимаешь, зачем отец привнёс такую боль в твоё детство. С эмоциональными ударами ты уже давно смирился. Ты давно понял, почему он так делал. Это ты мог понять. Не простить, но хотя бы понять. Чего ты не понимаешь, так это того, зачем отец так надругался над этим. Что оно ему сделало? Ведь ты даже не проходил общие осмотры, чтобы это правда играло какую-то роль. Если была нужна медицинская справка, отец ходил по знакомым врачам или сам ставил подпись. На документах у тебя всегда была «норма». Почему-то ещё помнишь страх. Тебя трогают, тебе больно, и здесь же отец, это он за операцией наблюдает. А ты не можешь ничего сказать двадцать шесть ты сам случайно разорвал один из швов двадцать шесть у тебя пошла кровь- Ты моргаешь, тяжело дыша. Всё в порядке. Это не прошлое. Сейчас ты здесь, крепко сжимал ткань подушки, которую обнял в этой полудрёме паники, словно ребёнок. Этих воспоминаний ты боишься даже больше, чем снов, которых никогда не было. Какое-либо желание закрыть глаза исчезло, лишь бы не видеть жёлтого огонька лампы прямо над головой и красной медицинской иглы. Как же хорошо, что ты теперь мёртв и можешь жить спокойно без всех этих сует вокруг оного. И что оно вернулось в, наверное, изначальный вид, когда ты унаследовал Звероподобного. Ты не уверен. Но какая-то кожа разошлась, где-то оно снова налилось здоровым розоватым цветом и целиком перестало болеть. И, что самое главное – несмотря на это, ты не стал никаким андрогином, как, наверное, боялся отец, не пожелав оставить то, что было у тебя изначально. Ты всё равно развивался далее по всё тому же мужскому типу. Хотя нет, волосы на теле почти не росли, но хотя бы бороду тебе удалось отрастить. Красавец, одним словом, даже ростом вышел и всё равно какой же отвратительный уродуродуродуродУРОДУРОДУРОД---- ой кружка летит в стену кружка разбита надо собрать осколки нельзя шуметь мама накажет. Ты поэтому редко кричал, надо бы сказать, что от боли, что от страха. Свои крики помнишь в основном по работе, когда надо было обратить кого-нибудь в чистого титана. Да, работа… интересно, как долго ты продолжишь называть каторгу убийств работой? Не то чтобы у тебя был выбор. Хотя нет, ты мог сбежать и подохнуть где-нибудь в грязной канаве, как и сделало бы по-настоящему порядочное отродье. Весь следующий день, да и после него, не знаешь ты, сколько дней с той грёзы прошло – ты ходишь потерянный. И правда, некий призрак. Иногда ты думаешь, а зачем тебе это всё, но улыбаешься. Ты ведь давно уже знаешь, как вырезать спокойные, расслабленные улыбки на скульптурах лиц. Никому ведь не надо знать, какой же ты несчастный. Никому по-настоящему не важно, что ты там чувствуешь глубоко внутри, ты это с самого рождения знаешь, когда даже отец наплевал на целостность твоего тела правда всё равно очень приятно на душе становится, когда незнакомцы спрашивают, всё ли у тебя в порядке. Тот мальчишка, давно уже примелькался он в библиотеке на самом-то деле, а ты всё равно его имени не запомнишь. – Мистер Цайтман, вы в порядке? Выглядите бледным, – запинается, встретив твой взгляд. – Я хотел сдать это и ещё продлить одну… – он продолжает болтать, этот молодой идейный врач-второкурсник. Но ты всё равно продолжишь называть его мальчишкой, потому что видел его ещё мелким таким, он бегал там себе, играя с другими детьми, а ты смотрел и хотел бы понять, почему эти люди так расплодились за тогдашнюю пятилетку, высмотрев знакомые, и всё же чужие черты. Ты просто выполняешь работу, как делал это раньше, несмотря на то, что ты умер, иногда суховато отвечая. Этого оказалось достаточно, чтобы люди воспринимали подобный тон из твоих уст доброжелательностью. Наверное, сказались твой настрой и твоя скрытность. Тебе не интересно ни скорое замужество его сестры, ни переоткрытие нового континента за океаном. Хотя на последнем чуть-чуть оживился. Эрену бы, наверное, понравилось. Ты уже не знаешь, что ты выдумал, а что правда. Но припоминаешь, видел у брата исследовательский дух в видениях, наверное, это и было так? Киваешь и прощаешься с ним тоже приличия ради. Абсолютно точно приличия ради. Ты не привязался к этому человеку. И не вспоминаешь при его виде человека другого, сгинувшего из-за тебя, как и многие другие, кроме того парня (в мыслях ещё сделаешь вид, что забыл имя Кольта Грайса, к которому по тогдашним меркам милость проявил). По окончании смены идёшь, раздражённый и заторможенный, но спать не хочешь. Дрёма нападает в парке, на скамейке – думаешь, быть может, маньяк какой пробегать будет, хоть наконец отправит тебя обратно в смерть. К слову, замечание делаешь: сильно же ты в религию ударился, раз полагаешь, что и там тебе покоя не будет. Ведь ты белого покоя желаешь, но ты грешник, ведь родился поломанный и далее был поломан. И это твоя вина. Твоя большая вина. Впрочем, ты мёртв. Есть лишь крайне нестандартный, одновременно разговорчивый и нелюдимый гражданин Западной Республики Марли, Зик Т. Цайтман, что прикорнул на скамеечке каштановой аллеи. Он – это новый ты, и мистеру Цайтману не положено горевать о том, чего он никак не мог испытывать. Ему положено заниматься совершенно обычными делами. Ну и, возможно, ждать, что хоть кто-то наконец-то заберёт его жизнь к херам, пусть и никак того не показывать. Дымок всё равно опускается. Ты снова небольшой хилый мальчик, что бредёт из лагеря обратно домой. Но на самом деле дом твой – стены элдийского гетто, раз падаешь от боли прямо на КПП. Даже не боли – агонии, пульсирующей между твоих пока что тонких детских ножек, и от этой боли тебя мутит, что из тебя выходит твоя скудная, едва переваренная пища, оставляя на языке кислый привкус желчи. Отцу ты о подобном уже давно не говорил, но, быть может, тебя послушает Том? Тебе ещё страшно доверять этому взрослому, что не требовал от тебя ничего. Но эти мысли на самом деле придут к тебе потом. Чёрная тень проверяющего тыкает в тебя носком ботинка, как в дохлую птицу, а большего ты и не заслуживаешь – мелкий дьявол, отвратительный, безобразный урод. двадцать шесть Но воспоминание проявляется дальше, подкидывая прежде забытое. Или то лишь вымысел? Ведь затем этот мужчина, этот марлиец, он дотрагивается до тебя руками, словно не боится испачкаться. Он что-то спрашивает беспокойным голосом, его лицо смазывается в невыносимой агонии, что ни один человек на свете не должен переживать, и уж точно не ребёнок. Он замечает кровь на белой ткани твоей формы, за которую тебе потом влетит, и подбирает тебя на руки ---- З А Ч Е М ? двадцать шесть Он донёс тебя до больницы твоих деда и отца он потратил на тебя свой перерыв он не попросил от твоих родителей никакого возмещения ---- П О Ч Е М У ? ВЕДЬ ТЫ НЕ РЕБЁНОК, НЕ ЧЕЛОВЕК – ДАЖЕ НЕ МАЛЬЧИК двадцать шесть ТЫ НЕНОРМАЛЬНЫЙ двадцать шесть ТЕБЯ НУЖНО ПОСТОЯННО ИСПРАВЛЯТЬ двадцать шесть и медицинская нить тянется-тянется болью двадцать шесть ты снова станешь моим сыном, моим замечательным мальчиком, ты слышишь эти слова, пока кукла пытается танцевать на четырёх нитях, всё ещё держит голову вверх, вот только одной из конечностей дрыгает по инерции, да делает вид, что всё нормально. Чик! и другая нить тоже отрезана. Практически вскакиваешь, когда до тебя дотрагивается прохожий. – Мы тут присядем? – ты киваешь, смотря на него испуганными глазами, – вы в порядке, мистер? Ты вновь киваешь, отворачивая взгляд. Возможно, время не даст в идеале вспомнить эти черты, да и изменились они с его ходом, но схожие зелёные глаза тоже мелькали у тебя в кошмарах, глядя на тебя с преданным доверием. Молодой мужчина садится, да и женщина рядом, господи, ну точно эта девчушка, и говорят они о том самом Леви, у которого возникли осложнения, что его пришлось везти в столицу. Почему судьба немилосердно столкнула его настолько близко со знакомыми незнакомцами? Мимолётно, да, но столкнула. И хорошо, что они-то твои черты не припоминают. Ты следил иногда за остатками твоей старой жизни. Возникало ощущение подсматривания за чужой успешной жизнью, но ты от чувства отмахивался и продолжал. Но никогда за эти двадцать лет не подходил к прежним знакомым ближе, чем на несколько метров. Перед тем, как встанешь на ноги, тебя одёрнут. Смотришь сквозь человека, не презрительно – растерянно. – Извините, мы с вами где-то встречались? – отнекиваешься, выдаёт то, что взгляд ты отвернул и вырвал руку, торопясь уйти. Не хватало ещё одной проблемы. Здесь тебя хотя бы больше не будут ненавидеть, в этой новой жизни. За что ведь можно ненавидеть простого человека мистера Цайтмана; он, конечно, чудаковатая личность, но наверняка и мухи не обидел! Это не элдийский воин Йегер, на которого он так похож, вовсе нет. Ну как просто человек может быть умершим чудищем? Ой. Видимо, ноги отсидел, раз они такие ватные, что ты упал. Возможно, сегодня всё же стоило поспать. И бежать ты долго в случае чего не сможешь, форму растерял за спокойную жизнь. Ой, нет. Надо просто встать, а не бежать, вызывая ещё больше подозрений. Ты просто… напился, да, да, точно. Напился в кои-то веки спокойный чудачок-библиотекарь мистер Цайтман. Надеешься, что сейчас бормочешь достаточно странных слов, чтобы в случае чего тебя просто приняли за городского сумасшедшего. Но опять выдаёт методичное разминание ног, словно выучил местоположение всех мышц и кровеносных сосудов (а ведь всего-навсего в детстве книжки отца про медицину читал). Поднимаешься с листового опада под одним из каштанов, о ствол которого затылком ударился. Пара всё ещё сидит, на тебя взгляды бросает незаметно, гадают, это ты? Но ты умер, а потому берёшь себя в руки и спокойно уходишь, и даже не оглядываешься чтобы узнать, не последовали ли они за тобой. Нечего. Как-то домой добираешься, и валишься в спокойный, крепкий сон без сновидений, какой бывает только после нескольких бессонных ночей. Ты считаешь это наградой за свою выносливость, что перетрудил свой мозг и вытерпел сам, благодаря чему хоть немного можешь поспать. Просыпаешься в утренних сумерках, идёшь за стаканом воды, беспамятно засыпаешь на полу после этого, свернувшись в скрученную позу эмбриона под столом. Снова от чёрных тисок сна очнёшься уже ближе к утру следующего дня. У тебя есть ещё один выходной день на отдых. И ночь. Да и вообще. Сейчас повезло, что так упал на выходной. Иногда приходилось брать отгулы, когда понимал, что дальше уже никак не можешь. Впрочем, притворяться больным не надо было, выглядишь ты просто отвратительно и обычно, выспавшись. Даже интересуются, всё ли хорошо – суховато так, в деловом стиле, просто чтобы убедиться, что ты не свалишься в могилу из-за этого состояния. Ты не знаешь, когда эта вещь тебя дотуда доведёт. Но скорее всего всё же доведёт. Садишься, читаешь. Спокойно так. Даже вспоминаешь, как в детстве попросил отца – второго, приёмного – подарить тебе на день рождения пару книг на одну тематику… экспедиции. В ещё более раннем детстве попалась тебе на глаза такая, и ты опустился в бесполезные мечты. Считал, у тебя будет право стать учёным, идти в поле, изучать древнюю жизнь… Выветрилось, словно глины, и прошло через цикл метаморфизма. Теперь это пожелание – мигматит прежних мечтаний. Отец первый эту чушь из тебя выбил жёсткими словами, и ты знал, что мечты твои ничего не значат. А отец второй… для него ты сам хотел стать послушным сыном. Да, он понимал цену доверия, понимал, как важно поддержать твой интерес – разделял его, учёный. И так ещё больнее бил при этом, долгом. Даже слёзно как-то, думать о времени, в котором тебе нет места. И всё же представляешь, как прорываешься с группой в каменную пущу, впервые создавая описание местности и разведывая, правда ли рассказы местных жителей о костях дракона. Вздыхаешь и думаешь, как же мало кому-то нужно для счастья – иметь возможность заниматься любимым делом, гореть им и не сгорать. А у тебя такой возможности нет и не было никогда. Ты ведь был не человек. Ты ведь был инструмент. А теперь тебя за человека хоть и принимают, но старые привычки остались. И эти привычки тебя и выдают, ты боишься. Но жить продолжаешь – вопреки. Вопреки родителям, научившим тебя гореть бессмысленной идеей. Вопреки отцу Тому, возложившему на твои плечи долг. Вопреки военным старой Марли, востребовавшим лишь бездушного прирученного дьявола. Вопреки уже бесполезной королевской крови династии Фрицев, ещё текущей по твоим артериям и венам, ведь всё же бьётся твоё сердце наперекор судьбе и смерти. Ох, и загадал же тебе братец загадку. Но закат красивый весьма. Почему-то разрывают желание жить и жить дальше, наперекор всему, и желание умереть, избавить мир от опухоли, дряни в твоём лице. Пока что побеждает первое в приливе внезапной уверенности, что всё с тобой хорошо – надо же, ты ведь двадцать лет был обычным человеком, и никто, совершенно никто не понял, что на самом деле ты умер. Твои дни снова сливаются в одно продолжительное событие. Ещё один мелкий праздник прямиком из старой Марли, вроде ещё началась осень, раз уж листья за окном теперь пожелтели. Или это так кажется тебе сейчас, потому что на самом деле ты опять опустился в жёлтый туман дрёмы. Это была осень. Твоих родителей, пару лет назад вроде, забрали в рай. Пока что оставался у бабушки с дедушкой. Дела до элдийского ребёнка никому нет. Не на улице, и пусть. Детали дома ты уже особо не помнишь, и лица тоже. Только бабушкины руки, они были тёплые. Они были тёплые, потому что обнимали тебя, когда пришёл Том и сказал, что хочет и может тебя усыновить. Ты смотрел и видел тёплые глаза сквозь редкий отблеск солнца в стёклах его очков. И вообще тепло было как-то. Он держал твою руку в своей, когда вёл тебя. Ты запомнил, что всё было тепло. И жёлтый в тот день был добрым. Что-то сместилось, когда жёлтый стал противным. Это было незаметно. Просто он стал бледным, беловатым, стерильным. Это просто осмотр, простой медицинский осмотр, самый обычный, но из этой желтоватой дымки выходит только одна-единственная фигура. Размытые черты этого лица скривились в отвращении (удивительно, не к тебе) и жалости. Вид и правда должен вызывать только такие чувства. Перешитое двадцать шесть изувеченное двадцать шесть покалеченное двадцать шесть изуродованное двадцать шесть красное-больное двадцать шесть серое-мёртвое двадцать шесть ИСПРАВЛЕННОЕ. Ты кричишь что-то, что ты исправленный, что ты исправленный, что тебе не нужна помощь, что тебе не нужна помощь, что тебе не больно, что тебе не больно, ты спрятался в углу, ты закрыл лицо руками, двадцать шесть, тебе страшно, двадцать шесть, тебе страшно, двадцать шесть. ЭТОКРОВЬ?ЭТОКРОВЬ?ЭТОКРОВЬ. ЭТО КРОВЬ. ---- ОТКУДА? О Т К У Д А ? ПОШЛА КРОВЬ. ТЫ ИСТЕКАЕШЬ ---- СВОЕЙ К Р О В Ь Ю. И на липких нитях этой крови кукла танцует сейчас, тоже дёргается, ведь ей, оказывается, тоже бывает больно. Она махает руками, а к ногам привязаны ещё отрезанные нити, она махает руками и пытается позвать на помощь, но сил не находит вскрикнуть. Чик! и ещё нить отрезана. Очнёшься ты в ванной комнате. Дышишь тяжело, и тебя напугал звук собственного дыхания. Кровь здесь, и здесь же тусклый свет. В пустом животе всё скрутилось в узел, видимо, ты лежал ещё и в отторженной пище. Пытаешься поднять руку – еле слушается, зато голова пронзена молнией – нет, просто болью от перегрузки. Какой же ты… отвратительный. И жалкий вдобавок. Воду глотаешь прямиком из под крана и снова вызываешь рвоту. Есть в ближайшее время всё равно не сможешь. У тебя началось такое ещё до того, как ты умер, без боли, один выброс пару раз в год. Боль появилась только теперь, когда ты – просто человек. Это ты не поправишь никак, лишь переживёшь и забудешь до следующего раза. Будешь терпеть день или два и, когда оно кончится, встанешь бессильно, наконец пользуясь возможностью отмыться от всех этих отходов. Запашок, конечно отвратительный, интересно, замечают ли это соседи? И окно открываешь. Дождь. Свежесть. Прямо в лицо дышат. Это даже красиво… мокрый серый камень мостовой на окраине столицы. Древний брахиоподовый ракушечник, уникальный палеоценоз не такого уж и далёкого побережья. В одной из этих плит – перезахороненный трилобит на возвышении. Его не так уж и просто заметить обычному прохожему, надо приглядеться. И ты пригляделся, когда прогуливался здесь в первые годы своей новой жизни, и заметил эту маленькую деталь. Лишний среди органичного ценотического сообщества. Конечно, время стёрло точные черты ископаемого, сточило, когда родная порода обнажилась раньше прежнего. Но он снова был захоронен, и всё ещё сохраняет один печальный кальцитовый глаз у самого края щеки. Его гладкая округлая глабель несколько сколота, отсутствуют несколько плевр. Но он сохранился вопреки безжалостному ходу времени. Он мёртв, но в некотором смысле он выжил. И ты тоже мёртв, но живёшь и живёшь и живёшь, и думаешь, и смотришь в окно, вдыхая прохладную свежесть. Мог бы прямо сейчас сброситься отсюда, может, насмерть. Но эта мысль утекает из твоей головы. Ты готовишь и присаживаешься, и трясущимися от голода руками начинаешь есть. Ведь тебе дали чудо – и ты обязан прожить дальше. Наверное. Сложную же тебе загадку братец загадал… Перегруженному сознанию сны не приходят, и ты даже ходишь более бодрый, чем обычно. У тебя есть мысль. У тебя наконец-то появляется дельная мысль. Ты здороваешься со спокойной улыбкой на лице, осознавая свою смертность. Ты ведь просто человек, и должен радоваться перед тем, как наконец-то, наконец-то умрёшь. надо только решиться Дни немного смылись вместе. Как и обычно. Только они казались более светлыми, что ли? Понятными. Немного странно только, кажется опять, что за тобой следят. Чуйка уже на это. После сегодняшней смены проходишься по аллее побед спокойствия ради, но ощущение не утихает. Останавливаешься перед газоном, присаживаешься прямо на мощёную дорожку перед цветами. И руку протягиваешь к нежным лепесткам, запах чувствуешь… одёргиваешься, когда видишь резкое движение прямо перед носом и широко распахнутый рот. Птичка. Стрижик. Упал. Поднимаешь крохотное тельце, думаешь, голодный он наверное, и что-то ласково бормочешь, оглядываясь в поисках дерева. И цепляется он к твоей ладони, которую ты выставил вертикально – вдруг так взлетит. Или, быть может, ему попить надо? Нет, пару порывов ветра, и он уже взлетает на своих длинных крыльях высоко в небеса, этот результат вчерашней грозы. Молодняк часто падает в грозы, ещё слабоватый для подобных полётов, а подняться так они ведь не могут со своими крошечными лапками, помощь нужна. Сейчас ты, кстати, улыбаешься расслабленно, искренне. Идёшь дальше, даже напевая что-то под нос. Всё ведь стало даже лучше. И улыбаться продолжаешь. Вечером прохожий замечает, какая жуткая у тебя улыбка. Вечером ты уже знаешь, что ты просто-напросто слишком уж рад, ведь совсем скоро поймёшь, что же Эрен имел в виду. И вспоминаешь – задыхаешься. Задыхаешься. Задыхаешься. Голова без тела. Мгновение смерти дробится на тысячные. Ты видишь воспоминание, которого не должно быть. Голубой утренний туман у моря. Эрен, он такой взрослый вырос, твой младший братец. Казалось, ещё недавно разведкорпус устроил форпост на побережье вне стен, но нет – минуло три года, и всё сменилось. Тебе пришлось многое рассказать о своём отце, о Марли и о внешнем мире, ту тайну, что ты нёс всю жизнь. И только сейчас Эрен наконец тебя понял. Смирился. Что-то в пейзаже не так, но ты не обращаешь на это внимания. «Почему ты это сделал?» – ты не понимаешь, о чём он. Что это он начал? Всё ведь хорошо, верно? Всё будет хорошо. Эрен смотрит не на тебя, а на солнце, и ты тоже смотришь в ту сторону. Волна застыла. И птицы застыли. И ветер застыл. «Знаешь, я подумал, когда смотрел на твою жизнь: от меня ведь никогда никто ничего не ждал. Не так, как от тебя. Я ведь на себя долг сам возложил. И я затем подумал: тебе стоит пожить ещё. Заново. Ведь вряд ли кто-то вспомнит тебя больше, чем мою тень. Ведь узурпатор – это я. А ты – лишь инструмент.» Ты не отвечаешь, продолжая смотреть в своё мгновение смерти. «Дурак ты, Зик,» – Эрен зовёт тебя по имени, и ты оборачиваешься, темнота. Струна ещё подвязана к одной из рук куклы, она машет и машет и пытается звать на помощь. Чик! и всё, кукла болтается в ловушке петли. И ведь сама себя туда загнала, сама обернула эту петлю вокруг своей шеи. Болтается и болтается мёртвым грузом… Хвать! и куклу хватают, держат в руках. И ты оборачиваешься, а Эрен приобнял тебя. «Зачем ты это сделал? Я приказал тебе жить, так живи,» – он шепчет, и всё вокруг тебя суетится. Укол иглы. Смазывается мир. И ты во второй раз чувствуешь себя обязанным жизнью своему мёртвому младшему брату.