Глава 2. Вторая встреча

Он вернулся через полгода. Я знал, что вернётся – не потому что я хорошо разбираюсь в людях, хотя это тоже правда. А потому что я дал ему задание, от которого невозможно уйти. Когда начинаешь искать правду по-настоящему – не ту, которую хочешь найти, а ту, которая есть, – она тебя не отпускает. Это как заноза: чем глубже, тем меньше шансов, что само пройдёт. Он изменился. Не внешне – те же плечи, тот же меч без украшений, та же провинциальная прямота в осанке. Но что-то в том, как он двигался по залу, стало другим: медленнее, тяжелее, как у человека, который несёт что-то, чего раньше не нёс. Это не усталость. Это знание – оно всегда так выглядит поначалу, пока не научишься с ним жить. Он остановился в нескольких шагах от меня. Не бросился. Не потянулся к мечу. Это уже было кое-что. – Я нашёл выживших из Ардены, – сказал он без предисловий. – Садись. – Я указал на кресло у камина. Пауза – короткая, но настоящая: он решал, принять ли предложение. В прошлый раз он бы не сел. Он сел. Я отметил это, не показав виду, и устроился напротив. – Сколько ты нашёл? – спросил я. – Девятнадцать человек. Тех, кого успели вывезти до того, как... – Он не договорил. Смотрел в огонь. – До того, как я отдал приказ. – Да. – И что они тебе рассказали? Он помолчал – собирал слова так же медленно, как, наверное, собирал их всё это время: разбираясь в том, что услышал, укладывая по местам, проверяя, не рассыплется ли. – Разное, – сказал он наконец. – Один старик – лекарь, он работал в городской больнице – сказал, что видел, как умирали первые заражённые. Описывал это так... – Он запнулся. – Он говорил, что в жизни не видел ничего хуже. Что даже те, кто умирал быстро, умирал очень плохо. Что он понимал: если это выйдет за стены – не остановить. – Да, – сказал я тихо. – Но там были и другие. Женщина, потерявшая троих детей. Она не говорила про чуму. Она говорила про огонь. – Он поднял на меня глаза. – Она видела, как горит её дом. Как горит улица. Она успела выбежать, потому что солдаты выволокли её силой. Она кричала, что не хочет, что лучше там. Понимаешь? Она хотела остаться. Я не ответил. – Как ты с этим живёшь? – спросил он. – Я помню её, – сказал я. – Не её лично – я не знаю её имени. Но я помню, что такие люди были. Это не делает решение правильным. Это делает его весомым. Если бы я мог забыть – я бы, наверное, спал лучше. Но тогда я стал бы другим человеком. Худшим. Он долго смотрел на меня. – Ты нарочно это делаешь, – сказал он медленно. – Помнишь. Нарочно. – Да. – Зачем? – Уже объяснял. Цена должна оставаться ценой. Огонь в камине потрескивал. Где-то за стенами замка шёл дождь – я слышал его ровный шум, далёкий и спокойный, совершенно безразличный ко всему, что происходило внутри. – Я нашёл летописи, – сказал он. – За год голода. – И? – Ты открыл зернохранилища. Советники были против – я нашёл протоколы заседаний, там всё записано. Они говорили, что запасы нужны на случай войны. Ты сказал, что война с собственным народом уже идёт, и ты не намерен её проигрывать из-за зерна. – Примерно так. – Сколько людей выжило из-за этого решения? – По нашим подсчётам – около сорока тысяч. Может быть, больше: голод убивает медленно, и не всегда понятно, где его работа, а где болезней. Он сидел тихо, переваривая это число. Я понимал, что происходит внутри – я сам через это проходил, только в другое время и с другими числами. Момент, когда понимаешь, что у зла и добра нет разных лиц. Что одно и то же лицо подписывает оба приказа. Что это невозможно разделить и успокоить какой-то формулой. Это взросление. Оно почти всегда болезненное. – Ты не раскаиваешься, – сказал он наконец. Не обвинение – просто констатация, почти удивлённая. – Нет. Раскаяние – роскошь для тех, кто принимает один решающий выбор за всю жизнь. Я принимаю решения каждый день. Если я начну раскаиваться – я перестану решать. А если перестану – кто-то другой начнёт. И я не уверен, что он будет считать так же тщательно. – Самонадеянность. – Возможно, – согласился я. – Но посмотри на альтернативы. Он снова замолчал – на этот раз дольше, и молчание было другим: не злым, не растерянным, а думающим. Это хорошее молчание. Я научился отличать виды молчания раньше, чем научился отличать виды лжи. – Я разговаривал с людьми в деревнях, – сказал он наконец. – По дороге сюда. С теми, кто не знает, кто я и куда иду. Спрашивал про тебя. – И что говорят? – Разное. – Он чуть усмехнулся – первый раз за всё время, и усмешка была невесёлой. – Одни говорят, что ты чудовище. Другие говорят, что при тебе хотя бы есть хлеб. Старуха одна сказала: «Плохой король – это тот, при котором умирают дети. Наши не умирают. Значит, не такой уж плохой». – Мудрая старуха. – Она тебя боится. – Все боятся. Это не противоречие. Он встал. Подошёл к окну – встал там, где обычно стою я, и несколько секунд смотрел на город внизу. Я наблюдал за ним и думал, что это хороший знак: человек, который встаёт на место другого и смотрит его глазами, ещё не всё решил. – Я ещё не понял, правильно ли ты поступал, – сказал он, не оборачиваясь. – Я тоже, – сказал я. Он обернулся. – Ты серьёзно? – Я никогда не знаю наверняка. В этом и суть. Я делаю лучший расчёт, который могу, с теми данными, что у меня есть, и живу с результатом. Тот, кто говорит, что знает наверняка – либо лжёт, либо не понимает вопроса. – Тогда как ты решаешься? Я подумал. Это был хороший вопрос – может быть, лучший из всех, что он задавал. – Потому что бездействие – это тоже решение, – сказал я наконец. – И за него тоже платят люди. Просто их смерть потом не выглядит как чья-то вина. Это делает её удобной. Я не хочу удобных смертей на своей совести. Я хочу видеть их все – и те, что от моих приказов, и те, что случились бы без них. Он долго смотрел на меня. – Это звучит как безумие. – Это звучит как управление, – поправил я. – Это одно и то же. Он ушёл снова – на этот раз без боя, молча, с тем видом человека, которому есть о чём думать в дороге. Я смотрел ему вслед и отмечал: плечи уже не такие напряжённые, как в прошлый раз. Злости меньше. Тяжести больше. Это правильный обмен. Злость – это когда не понимаешь. Тяжесть – это когда начинаешь. Дождь за окном всё шёл. Ровный, холодный, осенний – такой дождь ничего не смывает и ничего не обещает, он просто идёт, потому что так устроен мир. Я вернулся к бумагам. Третий том кодекса ждал правки уже вторую неделю. Раздел о праве на справедливый суд – самый сложный, самый важный, тот, который я переписывал семь раз и всё ещё не был доволен. Слова должны работать без меня, после меня, вопреки мне – значит, они должны быть точными. Не красивыми. Точными. Я взял перо. За окном шёл дождь.