Часть 24. Обновление завета

Алдрис Эйнар стоял у окна своей библиотеки и смотрел, как солнце умирает за холмами. День выдался тёплым, почти летним. Воздух, вливавшийся в приоткрытую створку, нёс с собой запах цветущего жасмина. Линнея посадила его у крыльца прошлой весной. Алдрис помнил, как она возилась с саженцами, перепачкав подол в сырой земле, и смеялась, когда он пытался помочь, но только путался под ногами. Воспоминание было таким отчётливым, что он невольно улыбнулся. Ему было сорок три, но выглядел он старше. Высокий, сухощавый, с усталой прямой спиной человека, привыкшего нести ответственность за свою семью. Пшеничные волосы переливались золотом в закатных лучах. Спокойные серо-зелёные глаза устало смотрели в горизонт. Раздался стук. — Алдрис. Он обернулся, и улыбка медленно сползла с его лица. В дверях стоял послушник в белой рясе с золотым крестом на груди. Такие носили только приближенные кардиналу. Молодой, светловолосый. Юнец смотрел на Алдриса с особым, чуть робким почтением. — Святой отец просит вас принять это, — произнёс он, протягивая свиток с золотой печатью. Алдрис взял свиток, сломал печать, пробежал глазами витиеватые строки. Приглашение дышало торжественностью. Его род избран для участия в ритуале Обновления Завета. Раз в несколько поколений, как гласил текст свитка, главы старейших родов призываются в главный собор, чтобы собственной кровью скрепить союз между Церковью и Советом. Это не просто честь — это признание их крови, а значит полноценное признание Алдриса в качестве правителя Совета со стороны Церкви. Отказ означал бы оскорбление обеих властей и политическую изоляцию для всего рода. — Передайте святому отцу, что я приду, — сказал он, мягко улыбнувшись. Послушник поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Алдрис ещё раз перечитал свиток, свернул его и спрятал за пазуху, ближе к сердцу. — Что там? Линнея вошла в библиотеку неслышно, как всегда. На руках она держала их недавно родившегося сына, закутанного в мягкое одеяло, пахнущего молоком и детским теплом. Он сладко спал, чуть приоткрыв беззубый рот. — Меня пригласили в собор, — сказал Алдрис, подходя к ней и касаясь губами её лба. Кожа Линнеи была тёплой, её волосы приятно пахли лавандой. — Обновление Завета. Я должен участвовать. Она посмотрела на него в молчании, в её карих глазах тенью отразилось беспокойство. Девушка ничего не сказала, только поправила ворот его рубашки. — Будь осторожен, — немного погодя, произнесла она. — Это великая честь, Линнея. — Понимаю, — она прижала ребёнка крепче. — Просто прошу: будь осторожен. — Конечно, милая, — он поцеловал сына в макушку и вышел. Собор встретил его холодом. Таким, что просачивается под кожу и оседает в костях, сколько ни кутайся. Алдрис переступил порог, и первый же шаг по каменному полу отозвался в груди неприятным эхом, будто он потревожил нечто, спавшее здесь веками. Внутри было темно. Свечи не горели, только факелы на стенах отбрасывали тени, которые ползли вверх по колоннам и извивались, как змеи. Воздух пах ладаном, но под ним, словно гнилое нутро под благовониями, угадывалось что-то сладковатое, приторное. Запах разлагающихся фруктов, забытых в закрытой комнате. — Господин Алдрис. Прошу за мной, — сказал послушник. Он звучал отстраненно, как человек, который просто выполняет приказ и старается не думать о том, что именно он делает. Алдрис пошёл за ним. Вдоль стен, в полумраке, стояли фигуры в красных рясах — кардиналы. Их лица были скрыты глубокими капюшонами, но маг чувствовал их взгляды. Тяжёлые, маслянистые, они скользили по нему, как чужие пальцы по голой коже, и в этих прикосновениях, казалось, не было ничего человеческого. Атмосфера была напряжена. — Святой отец просит вас надеть это, — сказал послушник, останавливаясь перед массивной дубовой дверью. На его раскрытой ладони лежал амулет, который в древности создали маги, чтобы люди могли чувствовать себя в безопасности в их присутствии. Он обладал особой силой, которая подавляла любое проявление магии у своего владельца. — Амулет? Это обязательно? — Знак доверия. Ваша магия будет подавлена только на время ритуала. Это древняя традиция — никто не входит в святая святых с активным даром. Алдрис помедлил. Внутри, где-то глубоко под рёбрами, шевельнулось дурное предчувствие. Но он отогнал его усилием воли. Традиция. Знак доверия. Церковь наконец признала их род. Нельзя оскорбить кардиналов отказом на пороге их святилища. Он взял амулет и надел на шею. Магия ушла не сразу. Сначала он почувствовал лёгкое головокружение, будто мир вокруг качнулся и встал на место, но как-то не так, сместившись на волосок. Потом пришла пустота, словно из него вынули что-то жизненно важное. Орган, о существовании которого он даже не подозревал, но без которого всё вдруг стало плоским. Он пошатнулся, опираясь на стену, но устоял. — Сюда, — сказал послушник и толкнул дверь. Зал оказался идеально круглым, словно вырезанным из камня единым движением чьей-то гигантской руки. В центре, на невысоком каменном возвышении, стояла чаша. Большая серебряная чаша, с краями, украшенными символами, которые Алдрис не узнавал, хотя он знал многие языки, даже мёртвые. Эти знаки не принадлежали ни одному из них. Они были чужими и какими-то неправильными. От одного взгляда на них начинало мутить, будто они двигались в периферийном зрении, меняли форму, складывались в какие-то слова. Вокруг чаши стояли кардиналы. Их было семеро. Лица по-прежнему скрывали капюшоны, но теперь Алдрис видел их глаза, тускло поблёскивающие в прорезях ткани. Некоторые смотрели в чашу, другие — на мага, с голодным, терпеливым ожиданием. — Подойдите, — произнёс тот, кто стоял в центре, прямо за чашей. Голос его был низким, ровным, лишённым всякого выражения. Алдрис узнал его. Глава Церкви. Золотой крест на груди тускло мерцал в свете факелов. Маг осторожно подошёл. Ноги не слушались. Не от страха, а от странной, неестественной слабости, которую он списывал на действие амулета. Он заставлял себя двигаться, чувствуя, как взгляды семерых кардиналов впиваются в спину. — Ваша кровь, — сказал глава. — Для благословения. Алдрис опустил взгляд. Чаша не была пуста — на дне её уже темнела чья-то кровь. Свежая. По краям она только начала загустевать, а в центре ещё влажно поблёскивала. Как только он увидел это, где-то на самом дне его сознания, под толщей амулетного тумана, шевельнулся страх. Острый, отрезвляющий, как укол иглы. Ему захотелось отдёрнуть руку. Отшатнуться, опрокинуть чашу, выбежать отсюда. Но амулет лежал на груди, и мысли, едва родившись, гасли. Он протянул руку. Кто-то из кардиналов шагнул бесшумно шагнул вперёд и взял его запястье ледяными пальцами. Алдрис почувствовал, как холодное лезвие полоснуло по коже. Тело пронзила острая боль. Кровь потекла в чашу — горячая и густая. — Смотрите, — сказал кардинал. Алдрис заглянул в чашу. Сначала он не понял, что видит. Его кровь, упавшая в чашу, не растеклась лужей. Она собралась в идеально круглый шар и стала слабо пульсировать. Медленно, ритмично, как бьющееся сердце. И пока маг смотрел, не в силах отвести взгляд, поверхность кровавого шара пошла рябью и упала вниз, а из глубины вдруг начало подниматься лицо. Оно всплывало медленно, как утопленник, который слишком долго лежал на дне. Кожа его была серой, как старая бумага или плесень. Она обтягивала череп так туго, что сквозь неё проступала каждая кость. В глубоких, гниющих морщинах, рассекавших это лицо, копошилось что-то чёрное, словно оно было живое. Глаза его были огромны, выпучены, как у глубоководной рыбы, поднятой с немыслимой глубины. Они были абсолютно белыми, без зрачков, без радужки, без единого проблеска жизни. В этих глазах отражалась лишь бесконечная, голодная пустота, которая смотрела на Алдриса и, казалось, видела его насквозь. Рот существа был открыт. И внутри, в той влажной, шевелящейся тьме, вместо зубов чернели глазницы. Десятки, сотни крошечных глазниц. Они были пусты, но Алдрис почувствовал — оттуда тоже смотрят. Как и кардиналы за его спиной. Существо вдруг улыбнулось, но не губами. Его губы сгнили, обнажая чёрные дёсны. Оно улыбалось всей своей разлагающейся плотью. Кожа на щеках треснула, и из трещин потекла та же чёрная, густая кровь, в которой оно плавало, словно гной из созревшей раны. Запах ударил в ноздри — сладкий, невыносимый запах гниющих фруктов и старой могильной земли. Алдрис понял, что этот запах преследовал его с того самого момента, как он переступил порог собора. А потом оно заговорило. Слова не прозвучали в ушах, они возникли прямо в голове, в костях, в крови, в каждой клеточке тела. Алдрис чувствовал, как эти слова вбуравливаются в него, будто черви вгрызаются в плоть. Как они прокладывают ходы в самом его существе, оставляя после себя чёрные, гниющие тоннели. — Ты мой, — произнесло оно. Голос звучал вибрацией по всему телу. В его словах было столько спокойного, неоспоримого права, что маг почувствовал, как внутри что-то обрывается. Как умирает его воля к сопротивлению. — Вы все мои. С первой капли и до последнего вздоха. С первого крика и до последней мысли. Вы дышите, потому что я позволяю. Вы умираете, потому что я этого хочу. Ваша боль — моя пища. Ваш страх — моё вино. Ты принадлежишь мне, Алдрис Эйнар. — Дьявол... — с трудом выдавил маг, больно сглатывая слюну. Существо рассмеялось. Этот смех звучал в его собственной голове, отзывался в каждом ударе сердца. Алдрис отшатнулся. Рванул руку из ледяных пальцев кардинала и опрокинул чашу. Тяжёлое серебро покатилось по каменному полу с оглушительным грохотом, и чёрная кровь хлынула наружу. Она текла неестественно. Не растекалась лужей, а ползла, извиваясь, как живая. Она тянулась к его сапогам, к рясам кардиналов, которые отступили на шаг, но сделали это без паники. Они смотрели спокойно и молча, как обычно смотрят на неизбежное. — Не советую бежать, — сказал кардинал. Он сказал это без угрозы, словно просто констатировал факт. — Твои дни сочтены. Алдрис бежал. Город вокруг показался ему чужим и враждебным, словно он никогда здесь не жил. Камни под ногами выворачивались, цеплялись за сапоги, будто пытались удержать, не пустить его дальше. Он несколько раз упал, разбив колени в кровь, но снова поднимался и бежал дальше, не чувствуя боли. Лёгкие горели, воздух со свистом вырывался из горла. В носу всё ещё стоял запах гниющих фруктов. Только на половине пути он вспомнил об амулете и силой сорвал его с шеи. Он ворвался в калитку своего двора, едва не сорвав её с петель. Перепрыгнул через ступени крыльца, толкнул дверь Она распахнулась с треском, ударилась о стену. В доме было тихо. Слишком тихо... Так тихо не бывает в доме, где есть маленький ребенок, где всегда горит очаг, где женщина напевает колыбельную. — Линнея! Голос сорвался на крик, прокатился по пустым комнатам и затих, поглощённый этой страшной, мёртвой тишиной. Он бросился на кухню. Пусто. На столе стоял котелок чем-то горячим, в кружке стыл недопитый чай. В спальню. Пусто. Постель смята, на подушке была вмятина от головы, ещё хранящая форму. В детскую. Пусто. Колыбель была опрокинута. Одеяльце валялось на полу. — Линнея! С заднего двора донёсся шум. Не крик, а скорее сдавленный всхлип, какой бывает, когда человек пытается молчать, но тело его предаёт. Алдрис выбежал на крыльцо, поскользнулся на чём-то мокром, едва удержался за перила и увидел её. Эльзу. Служанку, которая принимала роды у Линнеи. Она выскочила из-за угла дома, прижимая к груди что-то маленькое, закутанное в одеяло. Ребёнка. Его ребёнка. — Алдрис! — голос её сорвался, переломился пополам. Лицо было белым, как полотно, а глаза — огромные, обезумевшие, — смотрели на него с таким ужасом, что он на мгновение застыл. — Они здесь! Они что-то сделали с ней! Линнея… она… она велела мне бежать, велела спасти его, и я… Она не договорила. Ноги подкосились, и она рухнула на колени прямо в грязь, прижимая ребёнка к груди, закрывая его собой, будто это могло защитить. Алдрис замер. Мир перестал существовать. Исчезло все, кроме этого маленького свёртка в её руках. Кроме слабого, жалобного плача, который пробивался сквозь одеяло. Внутри мага что-то оборвалось. Последняя нить, что удерживала его на этом свете. Он хотел бежать в дом. Найти её. Убить каждого, кто посмел поднять руку на его жену, на его кровь. Он хотел кричать, пока не лопнут связки. Ребёнок заплакал громче, и этот тонкий беспомощный звук прорезал тьму, которая уже начала застилать его глаза. — Эльза, — сказал он, хватая служанку за плечи и по крупицам собирая свой рассудок. — Бери его и беги. Беги, Эльза. Сейчас. — Алдрис… а ты? А Линнея?.. — Беги, я сказал! Она поднялась, пошатываясь, прижимая ребёнка к груди. Алдрис вдруг остановил ее и достал из кармана амулет — тот самый, который он сделал сам много лет назад, ещё до рождения сына, чтобы дарить ему воспоминания. Сложив два пальца, он коснулся своего лба и прошептал заклинание. Под подушечками пальцев засветилась невесомая серебристая дымка. Маг аккуратно окутал ею амулет и повесил его на шею сыну. — Что это? — прошептала Эльза. — Правда. Он должен узнать. Алдрис наклонился и поцеловал сына в лоб. Легко, почти не касаясь, боясь, что если прижмётся сильнее, то уже не сможет отпустить. — Прости, — прошептал он. — Беги, Эльза. Не оглядывайся. Эльза побежала, путаясь в высокой траве, крепко прижимая ребёнка к груди. Её фигура быстро растворилась в сумерках. Ребёнок стал плакать, и крик его постепенно затих где-то вдалеке. Алдрис повернулся к дому. Он вошёл в гостиную. Медленно, как во сне. У камина, на полу, лежала Линнея. Её глаза были открыты. Она смотрела в потолок тем самым любящим взглядом, каким смотрела на него сегодня вечером, когда поправляла ворот его рубашки. На губах её застыла улыбка, с которой она когда-то сажала жасмин у их крыльца. Алдрис упал на колени, прижимая к себе её еще тёплое хрупкое тело. Линнея не дышала. Он хотел закричать, но из горла вырвался только страшный сухой хрип. Маг не слышал, как за спиной открылась дверь. Не услышал мягких, осторожных шагов. Только почувствовал, как холодное лезвие коснулось шеи, и чьи-то костлявые руки надели на него амулет, который забрал последние крохи магии. — Ты хорошо послужил, Алдрис Эйнар, — произнёс чей-то голос над ухом. Спокойный, ровный, лишённый эмоций. Удар был быстрым и милосердным. Он рухнул рядом с ней, уткнувшись лицом в её волосы, которые всё еще пахли лавандой.