Часть 4

      Гермиона едва помнила, как добралась в тот день домой. Смылись воспоминания о других детях, о воротах приюта, о подворотне, в которую она забрела для аппарации. Перед ее внутренним взором неотступно стояли черные, бездонные глаза. Раньше она считала, что видела Лорда Воландеморта в его самой устрашающей форме.       Ошиблась.       Перед ней предстало чудище иного порядка: невинные детские брови, обрамляющие глубокие, умные глаза, пухлые губы и нежная кожа на исхудавших от недоедания щеках, тонкая юношеская ладонь, еще не знавшая острых ногтей, аккуратный, обаятельный нос, узкие плечи, невысокий рост, опрятно заправленная штопаная рубашка и гладкий, не тронутый щетиной подбородок. Это было дитя.       Но его душа… Еще не омраченная убийствами и проклятиями, но уже поглощенная жаждой зла. Темные мысли, зависть, греховное чувство собственной исключительности среди прочих — все это читалось в воспоминаниях других детей, проглядывало в его собственных глазах даже без проникновения в разум. Ее кожа ощущала его холодную магию, тьму, затаившуюся в уголках поджатых губ, мелькающую в изгибе бровей и взмахе ресниц. Она видела и чувствовала все это, и это было невозможно игнорировать. Дамблдор был в том же положении? Понял ли он все сразу так же, как и она? Или на ее ощущения накладывает отпечаток их общее прошлое, ставшее теперь будущим?       После посещения приюта, Гермиона в несвойственной ей манере, начала раздеваться прямо с порога. Она сбросила туфли у входной двери, юбка осталась у прохода между гостиной и лестницей, блузка повисла на перилах. Чулки и белье упали недалеко от кровати. Она хотела улечься прямо так — голышом. Словно скинув с себя одежду, выйдет избавиться от иного, более тяжелого душевного груза. Затем все же скорее машинально, чем вдумчиво, подобрала оставленную утром пижаму, натянула на себя, вероятно, неверной стороной и спряталась в ворохе одеяла.       Встреча с Томом Риддлом окончательно прояснила то, о чем она опасалась глубоко задумываться.       Она здесь.       И в этом крылся весь ужас. Здесь — это где? Где больше нет могил родителей. Где нет ее старого кота. Где у нее нет даже настоящего свидетельства о рождении. Где нет Молли и Артура, ставших для нее вторыми отцом и матерью. Где нет даже мерзкого Долохова, достававшего Гермиону в дни ее якобы священной службы Темному — сукиному сыну — Лорду. Где нет никого и ничего, делающего Гермиону Джин Грейнджер — Гермионой Джин Грейнджер.       Есть только Том Марволо Риддл и раненая женщина, желающая причинить ему хоть сколько-нибудь похожую боль.       У этой женщины не может быть имени, подаренного любящей матерью. Хелен Грейнджер содрогнулась бы от жестокости свой дочери. Отреклась бы, возненавидела бы собственное чрево. Если бы только видела все, что Гермионе приходилось делать. Одного только ее дня в доме Морфина Гонта хватило бы, чтобы отпугнуть родителей. Так может она все еще быть Гермионой?       Но она уже представилась этому маленькому ублюдку своим именем. Придется оставлять, как есть.       Подушка намокла. Гермиона даже не сразу поняла: от слез или слюней, вытекающих из приоткрытого в немом крике рта? И когда она только успела потерять контроль? Вероятно, где-то между сброшенной юбкой и расстегивающимся бюстгальтером.       Злость и скорбь боролись внутри, порождая самоненависть за слабость и жалость к этой ненависти. Жалость одержала верх. Гермиона приподнялась, но только для того, чтобы дотянуться до ручки и записной книжки на прикроватной тумбочке. Пришло время написать несколько строк в разделе «Дневник». Она решила, что будет открывать его только в самые мучительные для разума минуты. Что ж, сейчас как раз такой момент.       Бумага отозвалась тихим шорохом. Рука Гермионы замерла над страницей.       «Что писать?»       Надо ли подумать или поддаться течению эмоций? Что же тогда выльется на бумагу?       Ведьма какое-то время сидела неподвижно, опираясь об изголовье кровати. Смотрела на отражение в зеркале, стоящем как раз напротив. Темные омуты зрачков затягивали в звенящее ничто. Голова пустела. И тогда ручка наконец начала свой витиеватый ход.              «Двенадцатого октября девяносто восьмого я вычищала засохшие сорняки на могилах Римуса и Тонкс. Тедди было всего полгода, но Андромеда все равно притащила его с собой. Он мычал что-то в коляске, пока мы в четыре руки работали в земле. Андромеда тогда обмолвилась, что для его же блага ему не стоило рождаться. В мире без родителей, где каждая сволочь по ту сторону поля будет знать его фамилию, какое у него будет будущее? Я тогда возмутилась ее словам. Но позже, тем же вечером, приложив ладони к животу, подумала — может она и права. Я не могла знать, сколько продлится война, вырастет ли когда-нибудь Тедди. Увижу ли я его взросление. Но в чем я была уверена после той ночи — мое чрево останется пустым. Я не произведу на свет ребенка, способного в любой день остаться сиротой. Мир уже вырастил одного магически одаренного сироту, и посмотрите, что из него выросло… Теперь он и других делает столь же несчастными, как когда-то в детстве был несчастен он сам.       Тринадцатого октября, на следующее утро, под влиянием чувств, я посетила место, где раньше стоял приют Святого Вула. Не знаю, чем, помимо эмоций и мыслей о детях, я тогда руководствовалась. Просто пришла. Я стояла там некоторое время, хотя стоило бы развернуться и уйти. А еще лучше вообще там не появляться. Но сложилось так, как сложилось.              Я не заметила его сразу. Не заметила даже тогда, когда его высокая фигура оказалась прямо за моей спиной. Зачем он в тот день пришел туда? Спустя годы я слышала подозрения Пожирателей, что где-то в том районе он тайно купил себе квартиру. Может, даже и напротив места закрытого приюта. Но то были лишь неподтвержденные слухи. Само собой, я никогда бы не спросила. И уже не смогу спросить. Он уверенно положил свою большую бледную ладонь мне на плечо и поздоровался, предостерегая не оборачиваться и не подавать виду. Я помню, что огляделась тогда по сторонам и не заметила на лицах прохожих ни капли удивления. Они либо не замечали нас вовсе, либо Воландеморт скрыл свое змеиное безносое лицо. Я в тот день так и не обернулась, поэтому уже не узнаю. Это и не важно.       Он спросил, что я хочу здесь найти. А я, сама от себя не ожидая, так и сказала: «Не знаю. Наверное, я ищу понимания.» Почему я не испугалась? Наверное, от шока или моральной усталости. Но голос меня в ту встречу не подвел. Хотя уж лучше бы подвел, лучше бы я завизжала, разрыдалась бы и осталась бы убита на месте. Может так было бы и лучше. Но мой голос, как уже было написано, не дрогнул, я отвечала спокойно и, скорее всего, именно этот фактор и привлек его извращенное внимание.       «Понимание? Что в нем, мисс Грейнджер?»       Я молчала, потому что мысли мои были странно пусты, прямо как перед тем, как я села делать эту запись в дневнике. Я даже не задумалась тогда, как уважительно он обратился ко мне по фамилии. И мой мозг, лишенный своей обычной суеты, очистившийся, выдал безо всяких фильтров, возможно, самый судьбоносный ответ в моей жизни. Ответ, качнувший маятник, и изменивший мою роль в войне уже навсегда.       «Я хочу понять, кто я в этой скотобойне и кем хочу быть на самом деле…»       Мои слова были чистой правдой, хотя бы потому что я не успела над ними даже подумать. Скорее всего, на это как-то повлияла его магия. Он умел выводить людей на честность одной лишь силой мысли.       Он меня не проклял. Растворился, не сказав ни слова. А спустя сорок восемь дней я получила письмо.»        Гермиона закрыла дневник и выдохнула. Положила его на тумбу, туда же ручку. Откинулась на подушки, но так и не смогла уснуть. Забыться сном хотелось безумно, не видеть ничего и не слышать. Не быть мыслящим и чувствующим существом. Зелья сна без сновидений у нее не было. Оно перестало помогать после двух лет ежевечернего употребления. Пройдет ли эта непереносимость когда-то, Гермиона не представляла. У нее не было времени заняться таким мелочным исследованием. В конце концов, магглы жили и без зелья. Засыпали и после похорон, и после трудового дня, и после ссор с близкими, и после убийств. И она этому научилась. Нужно лишь чуть больше времени без движения. Не переворачиваться, не чесаться, не поправлять подушку. Лежать, словно камень. И тогда обязательно сон придет.       И пока ее глаза смотрели перед собой, постель согревалась от тепла ее тела, подушка высыхала от давно остановившихся слез, а солнце за окном опускалось все ближе к горизонту, только одна мысль, безо всякой злости и истерии, тихо и смиренно крутилась в голове Грейнджер: «Я не хочу его снова видеть. Не хочу видеть его… Не хочу… Не хо-чу…»

***

      Том невообразимо желал видеть мисс Грейнджер.       Эта смелая ведьма, бросающаяся в магглов заклинаниями, подчиняющая разум этих ничем не одаренных червей, словно Статут о Секретности ничего не значащая бумажка… Она вызывала нечто голодное в Томе. Когда он представлял себе что-то так легко радующее его, то определенно в голове всплывали мысли о послушной миссис Коул с ее пустыми глазами. И, само собой, он думал о детях, выходящих от мисс Грейнджер походкой пустотелых неживых кукол.       Мисс Грейнджер пришла к нему. И данное открытие делало Тома будто бы напрямую причастным ко всем магическим странностями произошедшим в стенах приюта прошлым утром. Том долго размышлял в тот день над поведением этой таинственной мисс. Нельзя было сказать, что каждый взрослый маг позволяет себе манипуляции над магглами. Законы были написаны не для пустого звука, и Том Риддл на первом курсе первым делом прочитал всю доступную информацию о них. Меньше всего ему хотелось оказаться пойманным на нарушении чего-то, о чем он мог и не ведать, и быть в итоге изгнанным из мира магии, отрезанным от него. Оставленным.       Подобная участь уже постигла его двенадцать лет назад.       Но менял ли приход мисс Грейнджер его статус? Если женщина не могла забрать его из поганого приюта, но, тем не менее, искала с ним встречи и просила о дружбе, то был ли Том по прежнему отброшенным и ненужным? Последнее уже вряд ли. Он был нужен мисс Грейнджер. Почему молодая женщина пошла бы на такой риск, нарушая Статут и становясь мишенью для авроров, если бы не ради чего-то или кого-то, имеющего для нее огромную ценность?        Том без сомнений был ценен. Он окончательно убедился в этом, когда увидел способности своих однокурсников, выросших в мире магии и с детства погружённых в его таинства. По сравнению с ними он казался гораздо сильнее, а они — никчёмными, не имеющими целей и к концу первого курса почти ничем не выделявшимися. Сам Том был способнее и талантливее, но из-за своей маггловской фамилии в Слизерине не могли признать его превосходство. Однако мисс Грейнджер поразительным образом заметила это раньше всех, что вызвало у Тома некоторое уважение к ней. Значит, эта ведьма действительно умна. Возможно, она была похожа на него. Том слегка поморщился при такой мысли, но быстро согласился, что считать себя выдающимся, учитывая тысячелетия истории о великих личностях, — это слишком самонадеянно даже для него. По крайне мере, ему есть к чему стремиться, а делать это в гонке со взрослой ведьмой будет не так и скучно.       Да, пожалуй, с этими выводами он мог жить.       На следующий день после знакомства с мисс Грейнджер, воодушевленный, Том встал раньше обычного. Обмылся, насколько это было возможно, не привлекая ничье любопытное внимание. Он вычесывал волосы в ровную укладку до момента, пока те не высохли в нужном положении.       Самым сложным и неприятным являлось погладить вещи. С тех пор, как в Хогвартсе он заметил на полках книгу о бытовых чарах, Том привык выглядеть на всех занятиях опрятным и собранным юношей, не прилагая при этом никаких усилий, кроме взмахов волшебной палочкой. Даром, что данные навыки приветствовались больше у девушек. Том не считал ни одно из проявлений магии недостойным к применению, будь то чары глажки или сильнейшее дуэльное заклинание. Но за стенами школы его волшебная палочка была бесполезна. А старый приютский утюг, казавшийся раньше Риддлу просто каким-то горячим монстром, и вовсе теперь виделся отвратительным. Он мог оставлять заломы, мог прожечь дыру, обжечь самого Тома. Он мог обыкновенно сгореть. Такое уже случалось пару лет назад. Том не хотел оказаться на месте той девчонки, по чьей вине миссис Коул пришлось добывать новый утюг. Его спина попросту не подходила для жесткого ремня не по возрасту сильной миссис Коул.       Тем не менее, Том справился и с этой задачей. Его лучшая — единственная — белая маггловская рубашка была безупречна. На ней даже не было заплат, поскольку Том относился к своим выходным вещам с большой бережностью. Брюки он так же подготовил, вот только… Тому не нравились его туфли. Они, как ни крути, были единственными подходящими на сегодняшний день по размеру. Но на них были сбиты носы и потерта подошва. Именно эти ущербные туфли портили весь образ. И все равно, что он не в своей заплатанной старой будничной рубахе, все равно, что брюки аккуратные и подходят по росту. Эти ужасные туфли отбрасывали Тома назад, в тот нищенский образ, в котором он предстал впервые перед мисс, пока она сидела напротив него в утонченной белой блузке. Скрепя сердце, Том надел их, стараясь не смотреть на свою обувь и отчаянно надеясь, что мисс Грейнджер тоже не обратит на нее внимания.       К началу завтрака Том уже был полностью готов и сидел в своей пусть и маленькой, но собственной комнате. Он решил не спускаться в столовую, опасаясь пропустить мисс Грейнджер или, что еще хуже, испачкать свою одежду. Мысль о том, что ему придется весь день прятать пятна от еды, вызывала у него сильное смущение. Может он и был аккуратен во время приемов пищи, но его соседи по столу этим не отличались.       Время завтрака прошло, Том слышал через приоткрытое окно, как ребятня высыпала на улицу. Голоса, самые разные по громкости и тембру, заглушили собой звуки города и смешались с трелью птиц, сидящих на дереве рядом с окном его комнаты. Погода стояла отменная. Том даже допустил мысль, что может вспотеть на встрече. Скорее всего они отправятся в парк. Как он мог помнить, на лице мисс Грейнджер значилась россыпь теплых веснушек. Такие часто встречаются у людей, проводящих много времени на солнце.       Да, это определенно будет парк.       Прошел час. Том сменил положение, пересев на кровать. Возможно, мисс поздно встает. Скверная привычка, по мнению Тома, поскольку долгое валяние в кровати считалось для него пустой тратой времени. Он хотел откинуться на подушку, но вовремя вспомнил, что помнет рубашку.       Еще через сорок минут дверь заскрипела. Том едва сдержался, чтобы не подскочить со всей готовностью и сохранить достоинство. Однако в проеме всего лишь показалась голова миссис Коул:       — Я тебя не видела. Уж думала, сбежал, — проворчала старуха и закрыла дверь.       Том снова остался один и его единственным развлечением являлся счет шагов уходящей заведующей. Слабое огорчение затянуло узел в области его живота и ребер. Немного подумав, он решил, что книга не повредит. Если держать руки аккуратно и не разваливаться тюфяком на кровати, одежда останется непорченой. Пользуясь привилегиями уединенной комнаты, Риддл достал спрятанную книгу о волшебных существах. Какой-то второкурсник с Пуффендуя одолжил книгу Тому перед отъездом и чудным образом про это забыл. Том мог бы возмущаться подобной беспечности к книгам, если бы это не было ему на руку.       Он увлекся чтением и совсем упустил момент, когда дверь снова отворилась. Он быстро захлопнул книгу и спрятал за спину на случай, если явился кто-то чересчур любопытный. Не зря. В дверях снова стояла миссис Коул, и на этот раз выглядела крайне возмущенной.       — Что это ты тут затеваешь?        Том мог лишь вопросительно смотреть на брюзжащую старуху. По его опыту, ответ женщину мало волновал. Так оно и было, вскоре миссис Коул продолжила:        — Не явился на завтрак, ну и Бог с тобой. Но и на обед не вышел ведь. Сидишь, заперся тут, — она махала своими длинными руками в сторону запоздало спрятанной книги.       «Уж не тяпнула ли, не дождавшись вечера?»       — Признавайся давай, какую пакость ты тут затеваешь и… — ее глаза вдруг округлились. — И куда это ты вырядился?       — На встречу с мисс Грейнджер, само собой.       — Мисс Грейнджер? — недоуменно переспросила миссис Коул. — Какая еще мисс Грейнджер? Незамужняя мисс придет к тебе? С чего бы? — она осмотрела его долгим оценивающим взглядом с головы до ног, затем фыркнула под нос. — Да нет, тебе всего-то около двенадцати. Не неси чушь, оденься нормально и иди помой посуду после обеда. Твоя очередь!       Затем она захлопнула дверь. Том задумался над ее словами. Выходит, обед уже прошел? Он зачитался и не заметил бег времени. И вторая странность… Она не признала имя мисс Грейнджер, хотя девушка была тут всего лишь вчера. Выходит, ведьма подчистила за собой? Том в который раз поразился ее дерзости. Манипулировать старой магглой и вычистить ей память — с ума сойти! Досадно, что мисс Грейнджер не появилась до обеда. Теперь ему придется переодеться, чтобы отработать дежурство на кухне. Оставалось лишь надеяться, что он быстро справится и успеет к ее приходу вернуть себе представительный вид.       Том быстро управился. Он вернулся в комнату, снова переоделся, сел с книгой и продолжил ждать. Его желудок жалобно сжимался из-за пропущенных завтрака и обеда. Он ждал и ждал, размышляя, не задерживается ли мисс на работе и не придёт ли только к вечеру. Стоит ли пропускать ужин? Он не мог быть уверен, что ведьма решит чем-то угостить Тома. Когда голоса, пробивающиеся сквозь тонкие стены, вновь сконцентрировались в столовой, Тому все же пришлось переодеваться уже во второй раз за день, чтобы выйти поесть.        Он торопливо глотал еду, почти не жуя, чтобы скорее закончить, вернулся в комнату и в третий раз переоделся. Книгу открывать не стал — уже вечер, и мисс, наверное, скоро появится.       Но ее не было. Ни в тот вечер, ни на следующий.

***

      В течение следующих четырёх дней Том вставал с рассветом, первым делом умывался и гладил одежду. Он сидел в своей комнате при полной готовности каждый день. Дети стали замечать его вид, когда он посещал туалет. В столовой он постоянно слышал глумливые шепотки из-за его шоу с переодеванием и страхом испачкаться едой. До недотеп каким-то странным образом дошло, что Том ждет гостя. Это открытие ужасно веселило весь приют, и не только детей. Все знали, что у Тома Риддла не может быть друзей или близких. Миссис Коул так и не вспомнила никакую мисс Грейнджер, отчего среди нянек пошел слух, что Том совсем свихнулся после своей таинственной школы-интерната, хотя и до этого был чудаковатым мальчишкой.       На пятый день, когда его рука уже без особой радости вычесывала укладку на влажных волосах, он вдруг остановился. Том ощутил себя по-настоящему больным. Мисс Грейнджер не приходила с того дня, никто ее не помнил, сироты и работники потешались над ним, а он, как дурак, продолжал каждое утро вычесывать свои торчащие волнистые волосы в прямую укладку и наряжаться, словно на прием.        Том зло отбросил расческу. Не иначе, он эту мисс выдумал. Конечно, выдумал. С чего бы вдруг в его жизни объявилась бы столь храбрая, нарушающая Статут ведьма, да еще и желающая дружбы с ним. С какой радости? С какой выгоды? Приоткрытое окно зло хлопнуло, стекло завибрировало, но осталось целым. Том вовремя сдержался. Он все эти дни время от времени пропускал приемы пищи, чтобы лишний раз не менять одежду, носился с этим утюгом и боялся выходить из комнаты, чтобы не испачкаться. Чего ради?       Позорище. Повелся на какую-то глупость. Если он не сошел с ума и не выдумал ту женщину с ее необузданными кудрями и хвастливой блузкой, то, скорее всего, это была чья-то злая шутка. Быть может, это издевка Розье или идиота Лестрейнджа, или того лощенного зазнайки Малфоя. Или всех разом. Подослали к нему чью-то сестру или няньку, чтобы поиздеваться. О, они, должны быть, животы надорвали, когда мисс Гермиона Грейнджер пересказывала им их встречу и то, как легко он согласился непонятно на что. Каким же наивным дураком был Том. Она наобещала ему чего-то, а он… Он повел себя, как…       Как жалкий сирота, каким он и был на самом деле.       Том не стал греть утюг. Оставил выходную одежду висеть в шкафу. Он надел свою будничную серую рубашку с заплатами и твидовые брюки с потертыми коленями. Уселся на кровать, скрестив ноги, и по очевидным причинам не боясь испортить этой позой одежду. Взял какую-то маггловскую книгу, давно украденную из кабинета миссис Коул, но строки не укладывались в голове. С большим недовольством Том признал, что выходка этой ведьмы его сильно задела. Он отложил книгу, опасаясь случайно поджечь ее своей магией в приступе гнева. Оставалось лишь наблюдать за миром за окном: за стремительными облаками, оживленными улицами и птицами, чистящими перья. В голове роились мысли о том, как найти обидчиков и отомстить им в грядущем сентябре. Но вместе с жаждой мести приходило горькое сожаление и стыд. Как же он ей мог поверить…       Разум Тома превратился для него в настоящую клетку. Он вновь и вновь прокручивал в голове их встречу, свои тщетные ожидания, злые шутки, которые слышал за спиной, и пренебрежительный взгляд миссис Коул, словно она раздумывала о его отправке в психушку. Его бросало от ярости к стыду, от неверия в произошедшее к жалости к собственной доверчивости. Его охватила тошнота, почти такая же сильная, как в тот день, когда он узнал значение отвратительного слова «грязнокровка», которое ему бросали вслед всякий раз, стоило Тому оказывался в гостиной Слизерина. И в том, и в другом случае он был совершенно бессилен что-либо предпринять. А бессилие Том ненавидел больше всего на свете. Бессилие обрести родителей, бессилие изменить свое маггловское имя, бессилие повернуть время вспять и отказаться от сделки с ведьмой, которая так зло насмехалась над его согласием.       Том был затянут в паутину бесконечных, повторяющихся мыслей, настолько плотно, что реальность за окном стала для него невидимой. Он был полностью замкнут в себе, не замечая, как распахнулись ворота и как стройные ноги, стуча каблуками, несли свою сияющую улыбкой хозяйку к дверям приюта. Даже когда дверь открылась, он не смог вырваться из этого плена.       Том не мог признать одну простую истину, хотя его мысли неустанно возвращались к ней, словно назойливые мухи. Он упорно избегал самой горькой догадки, которая ранила его сильнее всего в этой истории. Одиночество. Мерзкая мисс заставила его вспомнить, о том, как глубоко он одинок.       Но вот та самая мерзкая мисс уже стояла в центре его комнаты, прямо за его спиной, ожидая, пока он заметит ее присутствие. И стоило только ее звонкому голосу пройти волной по пространству комнаты, как все эмоции Тома Риддла разом схлынули.       — Ждал меня, Томми? — мягко спросила ведьма.       «Черт возьми, да!» — с горьким смирением подумал он.