Лиз (экстра)

После того как Чара и Фриск ушли, Лиз ещё долго сидела на кухне, перебирая в памяти детали их визита. Как молодой человек всегда ухаживал и заботился о её дочери — через слова и через поступки. Как брал на себя тяжёлые сумки, отдавал свою куртку, когда та одевалась не по погоде, и как увлечённо слушал её рассказы о работе, хотя половины не понимал. Хороший мужчина, — подумала она. — Настоящий. И тут же мозг, будто специально, достал из самых далёких уголков воспоминания. Мужское лицо. Пьяное. Того, кто обещал быть рядом, а потом перестал быть даже человеком. Она не хотела вспоминать. Но иногда воспоминания приходили сами, и она ничего не могла с ними поделать. Это случилось в конце девяностых. Она работала бухгалтером на небольшом заводе, куда её взяли после института. Скромная, молодая, но невероятно ответственная девушка. Он был там же. Айзек, рабочий станочник. Молодой, красивый и умелый парень. Они встретились в заводской столовой. Он подсел к ней за столик, потому что больше свободных мест не было. Попросил соль. Она протянула. Парень поблагодарил и улыбнулся. Улыбка. Вспоминая их первую встречу, Лиз всегда вспоминала улыбку. Такую простую, тёплую и искреннюю. Как же легко она забрала сердце юной девушки. С того дня он всегда искал её взглядом в цехе. Провожал до выхода. Иногда, в короткие перерывы, приносил ей чай с двумя кусками сахара — как она любила. Потом стал смелее и позвал на первое свидание. И сильно улыбался, когда девушка согласилась. Через пару лет они поженились. Элизабет была уверена, что нашла своего человека. Совместная жизнь была тёплой. Они жили в её доме. В том, что достался от бабушки. Ещё до свадьбы. Двухэтажный, красивый, с палисадником и старой яблоней во дворе. Тогда это был настоящий подарок судьбы для молодожёнов. А ещё через год девушка узнала, что беременна. Ребёнок был не случайностью, но и не результатом долгих попыток. Просто однажды она поняла — задержка, потом аптека, потом две полоски. И мир перевернулся. Айзек обрадовался, конечно. Купил цветы, обнимал, говорил, что теперь он папа и они будут счастливой семьёй. Лиз тогда думала: вот оно, счастье. Беременность проходила тяжело: токсикоз, отёки, бессонные ночи, когда она ворочалась с боку на бок, а Айзек гладил её по животу и что-то шептал. Но когда на свет появилась маленькая Фриск, вся такая крошечная, с золотистыми глазами, Лиз забыла обо всём. Усталость, боль, страх — всё исчезло. Она смотрела на дочь и чувствовала, как в груди разливается что-то огромное и тёплое, что невозможно описать словами. — Здравствуй, — прошептала она. — Какая же ты красивая. Фриск. Девочка с золотыми глазами и сильной душой. Имя придумал Айзек. Купил книжку со сборником самых разных имён — хотелось чего-то уникального и необычного. Харли, Райли, Скайлер, Пейдж — всё не то. Пока не наткнулся на «Фриск». Имя скандинавского происхождения, означающее «живой», «здоровый» и «бодрый». Самое то для их дочки. В тот же день поделился с женой — ей тоже понравилось. Так и появилась Фриск Мерик. Всё в их жизни было замечательно первый год после рождения девочки. Она действительно была бодрой — этого у неё не отнять, — и будила родителей посреди ночи, не давая тем хорошенько выспаться. Бессонные ночи стоили того. Отец всегда уделял внимание. Приносил после работы игрушки — погремушки, плюшевых медвежат, качалку-лошадку. Возился с ней на ковре, пока Лиз готовила ужин. Иногда засыпал рядом с детской кроваткой, после того, как убаюкивал её песенками, которые выдумывал сам. А по выходным все вместе гуляли. Фриск сидела в коляске, глазела по сторонам, а когда уставала — сладко засыпала под шум ветра. В парке Лиз ставила её на ножки, держала за руки, и они делали первые неуверенные шаги. Айзек подбадривал, хлопал в ладоши, говорил: «Ну же, доченька, давай!» Они были счастливы. А потом завод закрыли. Вместе с ним — сотни рабочих мест. Лиз повезло: она бухгалтер. Нашла новую работу через пару месяцев. Мама иногда помогала с Фриск, пока женщина была в офисе. Айзеку повезло меньше. Специалистов с его профилем было много, а рабочих мест — мало. Он хватался за любую подработку: грузчиком, охранником, разнорабочим. Денег совсем не хватало. Он всё ждал, что позовут на завод — но не звали. Наверное, это его и сломало. Сначала он пил по праздникам. Потом по пятницам. Потом каждый день. Лиз пыталась понять его. Пыталась помочь. Просто поговорить. Но Айзека будто подменили. Почти каждый разговор заканчивался скандалом. Однажды всё закончилось тем, что мужчина разбил тарелку на кухне, испугав свою трёхлетнюю дочь. Потом он долго извинялся. Перед Фриск. Перед Лиз. Обещал больше не пить. И Лиз верила. Верила, что он не соврёт. Что сдержит слово. Что всё снова станет как раньше. Но этого не произошло. Стало хуже. Айзек напивался так сильно, что даже не мог следить за дочерью. Возвращаясь с работы, Лиз не раз слышала от дочери: «Мам, я хочу есть» или «Папа со мной не играет». Мужчина в это время обычно валялся на диване в отключке, пока телевизор громко орал на всю гостиную. После этого Лиз стала оставлять дочь с соседкой, у которой тоже были дети. Так было безопаснее. Ситуация, копившаяся годами, начала изводить и убивать изнутри. Споры, не приводящие ни к чему. Деньги, которые он забирал, чтобы просадить на выпивку и сигареты. В один момент ей просто надоело это терпеть. Лиз пришла домой уставшая, но с серьёзным выражением лица. Фриск у соседки. А этот опять валяется. Она подошла к дивану и сильно толкнула. — Вставай, — произнесла она сурово. Айзек проснулся практически сразу, невероятно недовольный. — Чего тебе опять надо, Элизабет? — голос был хриплым и злым. — Снова будешь меня пилить? — Вставай, — повторила она. — И выметайся. — Чего? — мужчина не понял. — Ты слышал, — Лиз скрестила руки на груди. — Это мой дом. И ты здесь больше не живёшь. — Ты выгоняешь меня? — Айзек тут же стал возмущаться. — А куда я пойду? — Это не моя проблема. Он смотрел на неё, не веря. Элизабет смотрела в ответ — спокойно, но во взгляде читалась суровость и усталость. — Ты не можешь меня выгнать, — голос его сорвался. — Я твой муж! — Больше нет. Мы разводимся. Я больше не хочу тебя видеть — в моём доме, рядом с моей дочерью. — С твоей? Это наша дочь! — Да ты что? — голос её был тихим, почти шёпотом. — Наша? Если она наша, то почему вместо её отца за ней сейчас приглядывает соседка? Почему вместо её отца время с ней провожу только я? Она замолчала на секунду, глядя ему прямо в глаза. — Ты не отец, Айзек. И нам не нужен. Он хотел что-то сказать, но осекся. Отвёл взгляд. — Ты ещё пожалеешь об этом, — сказал он тихо, уже сам не веря в свои слова. Лиз не ответила. Она уже жалела. Но не о том, что выгоняет. О том, что не сделала этого раньше. Айзек постоял ещё минуту, потом молча поднялся и начал собирать вещи. Она не смотрела на него. Ушла на кухню. Через полчаса дверь за ним закрылась. Лиз выдохнула и пошла за дочерью. Вернувшись в дом, девочка сразу обратила внимание на странную тишину и отсутствие фигуры на диване. — Мама, а где папа? — Солнышко, — начала Лиз, подбирая слова. — Твой папа… он был не самым хорошим человеком. И ему пришлось уйти. Уйти, чтобы мы с тобой могли жить хорошо. — Он ведь не вернётся. Да, мама? — спросила маленькая Фриск, понимая всё слишком хорошо для своего возраста. — Нет. Но всё будет хорошо. Женщина подняла дочь на руки, и та сразу обняла её своими маленькими ручками. — Всё будет хорошо, солнышко. Я обещаю. Лиз моргнула. Перед глазами снова была кухня, остывшая кружка чая, вечер за окном. Телефон на столе завибрировал. Новое сообщение от Фриск. Фотографии. На первой Чара стоит у духовки и достаёт форму для запекания. На второй — пирог. А под фотографиями сообщение: «Мам, Чара приготовил нам пирог и впервые его не сжёг». Лиз улыбнулась. Набрала ответ: «Передай ему, что я горжусь».