Часть 1

Он уже не помнил, когда в последний раз видел цивилизацию. Как много времени он движется вперёд? Несколько дней? Месяцев? Лет? Время для него перестало иметь значение. Какой толк его отслеживать, когда в голове происходит черте что. Он мог дойти до благоухающих лесов, полных жизнью, лишь чтобы в следующий момент осознать себя где-нибудь в знойной пустыне без конца и края куда бы ни взглянул. Мара пожирает его жизнь, его сознание, его самого. Он неустанно задаётся вопросом, как же так вышло, что он все ещё не может забыться. Как же вышло, что каждые цепкие объятия мары, которые должны быть смертельными, все равно его отпускают, обещая обязательно вернуться снова. Он видел это, сотни и тысячи раз на Сянчжоу. Люди борятся за свою жизнь, лишь только чтобы проиграть в бессмысленном сопротивлении изобилию, становясь безмозглыми марионетками вечного процветания-проявления безумия, жестоко сжирая последние останки человеческого внутри бренной оболочки. Гадость. Он видел это сотни и тысячи раз, но почему он сам не подчиняется этому закону? Стоит только задержаться на этой мысли немного дольше и голову пронзает невероятной силы боль, которая вытесняет собой все остальное, и думать уже не получается. Он проходил через это кучу раз тоже и урок свой усвоил. Любые попытки докопаться до причин караются чем-то откуда-то изнутри него, нашептывая миллионами измученных душ — не надо, не лезь, не смей, присоединяйся к нам, спаси. Ему не осталось ничего, кроме жалкого, бессмысленного существования без начала, конца и причины. Он шел вперед, просто потому что на месте сидеть не мог. Одно время он был абсолютно пустым, как новорожденный оленёнок, непонятно каким образом умудрившийся потеряться от своей матери, не умеющий жить. Он не помнил ни кто он такой, ни что с ним случилось, ни собственного имени. Лишь только далекий бирюзово-неоновый образ что, видимо, отпечатался в его памяти настолько сильно, что даже не выковырять божественными способами, преследовал его по пятам. Утробный рык, откуда-то изнутри неизведанного, то ли отовсюду, то ли из него самого, на который он не знал, как реагировать, дамокловым мечом висел над ним куда бы он ни пошел. И вот, теперь, спустя миллионы и миллиарды шагов и миллионы и миллиарды вдохов, он все еще здесь. Ничего не изменилось. Некоторые воспоминания к нему вернулись, но от этого стало скорее хуже, чем лучше — любое воспоминание, за какое ни зацепись, было болезненным, отчаянно-отвратительным, неимоверно сладострастным для мары и тех голосов, с которыми она неустанно приходила. Он устал. Устал от них, устал бороться с ними, устал думать о том, что причиняет боль. Потому, он просто существует. Именно существование — имя его новой жизни. И в этой новой жизни, так непохожей на предыдущую, он не обладал ничем. Осколки меча, что неизменным спутником тяжелили одеяния, были не его, хоть и сделанные своими собственными руками. Одежда, насквозь пропитанная кровью, хранившая на себе память обо всех ранениях, обо всех недосмертях, что подарила ему та — и не только — чьим именем насквозь пропиталось его естесство, тоже уже была не его. И даже жизнь, что могла заставить расцвести засохшую скрюченную палку, тоже ему не принадлежала. Он шел вперёд бесцельно, неприкаянной тенью себя прошлого ища хоть какой-нибудь смысл в этом существовании. И вот, таким образом, он дошел до цивилизации, которую в последний раз не помнил, когда видел. Со склона горы она выглядела небольшой деревушкой, которая, кажется, была перевалочным пунктом перед поселением намного большим впереди. В своем новом существовании ему не было нужды думать о пропитании, его тело не давало ему такой роскоши, как смерть от голода или жажды. Но это — новое видение в его немыслимо долгом пути, свежая кровь в этих ошеломляющие идентичных пейзажах. Он не мог не зайти туда. Местные жители смотрели на него как на прокаженного, коим он и являлся. Ветка в его волосах проросла чуть ли не вдвое больше, чем была, когда он только ее сорвал, а волосы выглядели не небрежным пучком — ужасно спутанным птичьим гнездом, которое он не трогал достаточно долгое время, чтобы успеть забыть об этой неприязни. Мало что могло действительно вывести его сейчас на эмоции — они тоже были недопустимы по мнению внутренних голосов. Он шел по протоптанным дорогам, осматриваясь вокруг. Небольшие домики, в основном одноэтажные. Самое оживлённое место, по-видимому, было торговой площадью, где под ногами усталых мужиков и баб околачивались немногочисленные дети. Они совершенно не замечали ни сомнительного незнакомца, ни то, как их родители на него смотрели, ни даже как изменилась атмосфера. Они продолжали витать в своем детском мире, либо же донимать своих родителей очередной своей хотелкой. Эти образы пробуждали в нем давние-давние воспоминания, которые были еще старше бирюзово-неонового видения, и оттого так желанны твари внутри него. Значит об этом тоже лучше не думать. — Расскажи мне об этом месте, — потребовал он у самого крайнего торговца. На его небольшом деревянном прилавке лежали овощи и фрукты, местами подгнивающие. Владелец подозрительно за ним наблюдал, но он никак не среагировал ни на этот взгляд, ни на все остальные. Уж не на них ему жаловаться, в его состоянии. — А ты сам кто такой? Зачем пришел? — Иду в город. Хочу найти здесь привал. — Откуда пришел, уж не со стороны пустыря ли? Обычно с этой стороны вообще никто не приходит, там за много сотен миль ничего нет. — Может и оттуда. Не знаю. — Да ты, мужик, несговорчив? — Я устал. Хочу узнать, что здесь есть, и отдохнуть с дороги, а не отвечать на твои расспросы. — Если прямо пойдете, — встряла в разговор женщина с соседней лавки, что торговала травами и специями, показывая рукой куда-то за его спину, — то увидите купальню, если у нас кто и останавливается, то там всегда. Деревушка у нас небольшая, особо ничего нет, не развлечешься, но вот если пойдете налево… — Все ему расскажи ага, окаянная! — толкнул ее первый мужик. — Что делать будешь, если это шпион какой? — Да завали ты, господи, — не осталась в долгу женщина. Видимо, такое поведение мужика — обычное дело, если она не реагирует на него. Вся площадь была сконцентрирована на них, кроме детей. — Не обращайте внимание на этого дурня, сами понимаете, нечасто к нам захаживают, непривыкшие мы гостей-то принимать. — Так и что в левой стороне деревни? — А, там мастер со своей семьёй живет, что ни попросишь — все сделает! Вся деревня у него обучается — и горшки, и прилавки, и мечи — все от него. Самое интересное что найти — все в той стороне будет. Все в нем словно подобралось при слове «мастер», навострило уши, трижды проклятое и ниединожды покалеченное, пережеванное и переваренное, а все ещё реагирующее на то, что было важно. Куда-то в спину выдохнуло холодным, вонючим дыханием пересмерти, отдаваясь противным отголоском в висках и груди. — Еще что? — спросил он, не подавая виду о своем небезразличии в первую очередь самому себе. Женщина задумалась. — Еще… — Нету тут больше ничего, — выплюнул мужик, явно недовольный болтливой соседкой, но не имевший власти заткнуть ее. — Шел в город, и иди туда, там всяко побогаче будет. И развлечения найдутся и все найдется, что бы ты тут ни искал. Он кивнул. — Ясно. И развернулся по направлению к указанной мастерской. Атмосфера на площади немного подуспокоилась — местные логично посчитали, что, будь он опасен, поубивал бы уже тут всех давно, а не разговоры вел, и многие даже перестали обращать на него внимание, хотя он все еще чувствовал на себе эти взоры — неприязненные, брезгливые и любопытные. Выходя с площади, краем глаза ему даже удалось уловить заинтересованные взгляды некоторых женщин — на что ему хотелось только хмыкнуть то ли в отвращении, то ли в злой иронии. Скорее всего, все вместе. В обществе людей, каким бы многочисленным оно ни было, ничего не меняется. Указанный дом был в нескольких минутах ходьбы от площади. Не сказать, что он был самым роскошным тут, но под него отходила большая территория, что уже о чем-то да говорило. Он не знал, зачем сюда пришел, чего ожидал, что хотел, на что надеялся. Но он пришел. Между ним и этим домом было всего лишь несколько метров, а ощущение, словно несколько сотен лет. Он так презирал все попытки своего измученного и извращенного нутра тянуться к надежде. Но все равно тянулся. Зная, что мара все равно сожрет все светлое, что когда-либо по какой-либо причине сможет в нем появиться, а потом еще и накажет за то, что посмел надеяться, он все равно раз за разом в своем существовании ищет что-то, цепляясь за старое. Такой жалкий. На что именно он надеялся в этом месте?.. Рука при мысли об этом сжала рукав, где он прятал осколки меча. Этот меч, а точнее то, что было им когда-то — он нашел рядом с собой, когда проснулся на промозглой, сырой, незнакомой земле. Судя по тому, как сильно на осколки налипла грязь — они очень долго лежали в земле. Но один из кусков подобного он выковырял из своего тела, когда учился заново ходить и в принципе двигаться, а значит, и остальные появились здесь в момент, когда здесь оказался он. Они — его. Его боль, его прошлое, его ниточка к самому себе или к кому-то другому, они — то, что мара не отбирает. То немногое, если ни сказать — единственное, за что он не получит наказания в виде беспощадной боли и впоследствии — потери себя — снова. Какая ирония. Вернув некоторые воспоминания, он понимает, насколько с ним жестока жизнь. Именно то, с помощью чего он пережил нескончаемую боль и смерть многие сотни и тысячи раз, может от этого всего и уберечь. Приглянулось проклятущей твари. — Господин? Вы ко мне? — оклинули его, выводя из уничижительных мыслей. Мужчина, крепкого телосложения, немолодой, но и не старый, в перчатках на руках, с полотенцем на плече. Знакомый и приятный сердцу образ — мастер за работой. В особо развитых цивилизациях искусство созидания достигло небывалых высот и новаторств, с помощью которых можно создать все что угодно приложив минимум усилий. Здесь же, в глубинке непонятно какого мира, такая роскошь еще недоступна. Люди на данном этапе развития еще не достигли того уровня, которого он постиг когда-то сам, однако они развиваются, медленно, но верно, день за днем, неустанно трудясь. Человек перед ним — доказательство непримеримости человеческой слабости перед бесконечным эонным миром. — Господин?.. — В вашем распоряжении есть кузня? — Хотите у меня что-то заказать? — …Нет. Интересно, помнит ли он еще, как выковывать мечи? Обладает ли он… Нет, хах, конечно же нет. Необходимой ясностью ума он точно не обладает. Но даже так — то, что осталось, что переломано, также, как этот меч, сможет ли срастись во что-то готовое? Сможет ли создать что-то еще, хватит ли останков его разума хотя бы на починку? И тогда у него будет оружие. Это — не просто осколки меча. Это — осколки высококлассного меча, такого, которым не каждый имеет право обладать. Он на десять… На сто ступеней выше всего остального, что только он видел на протяжении своего существования. Самодельные копья из палок, каменные изваяния заблудших путников или мечи обглоданных зверьём путешественников… Все это совершенно точно не то. В его ли власти сейчас вернуть к жизни некогда мертвое? — А что тогда? Он поднял взгляд на мужчину. Тот глядел на него в ответ в недоумении. — Могу ли я воспользоваться вашей кузней? — Эм, простите?.. — Все, что мне нужно, я сделаю сам. Только представьте мне место для работы. *** — Дорогой, как работа? Как… Гость? — Людмила подошла к его рабочему столу с тарелкой супа в руках, поставила его перед своим мужем. Он слишком давно не ел, это совсем не дело. — Спасибо, дорогая, — отозвался тот. Он выглянул в окно — из его мастерской открывался вид во внутренний двор на кузню. Его недавний… Гость, как выразилась жена, все еще там работал. — А он… Без изменений — все корпит над своей работой днем и ночью. Знаешь, я даже в восторге. — Да будет тебе, кошмар какой — не вздумай с него пример брать! — Аха-хах, конечно же нет, ты о чем. Я совсем не об этом. — М? А о чем тогда? — Я наблюдал за ним, за его работой и движениями. Он по мастерству намного превосходит меня. Не начинай, Люд, — пресёк мастер, видя недовольство на лице жены. — В этом ничего такого нет, обыкновенная критика — я же всё-таки не профан какой и могу отличить людей хуже или лучше меня по уровню. Откуда он только такой взялся… — Хм, — наступилась Людмила. — Подумаешь, тоже мне, мастер на все руки нашелся. И что с того? — Что-что. Ты вообще видела, как он мечом своим машет? Не иначе как танец. — Не расслабляйся. А то того и гляди он этим мечом нам глотки то и перережет. — Ну что ты только за негатив цепляешься? Он нам своим мечом все заготовки под дрова сейчас нарубит, уже польза. А ты все причитаешь. Женщина тяжело вздохнула. Разумеется, она знала, что из-за своего характера муж ее будет заинтересован во всех сомнительных авантюрах, но до этого он хотя бы не тянул их в дом. А прямо сейчас одна из таких «авантюр» хозяйствует на территории их дома. Она взглянула в окно. Неопрятный мужчина работал над какими-то обломками в их кузне, не обращая внимания ни на что вокруг. Странный он был. Как Руслан только пустил кого-то подобного к себе??? Надо было сразу заведующему пожаловаться как только кто-то подобный появился у них на пороге! Она бы ни за что не пустила кого-то подобного внутрь. На рынке сетуют, что этот непонятный человек без имени пришел со стороны пустыря. Кошмар какой, там же на многие мили нет ничего, хоть глаз выколи. — Ты хоть раз видел, чтобы он ел? Или спал? Или отдыхал? Руслан задумался, вспоминая. — М-м, не думаю? Как ни взгляну, он всегда что-то делает. — Вот именно. Нормальным людям нет-нет да отдых нужен. — А ты на него прям целыми днями смотришь, чтобы точно знать, да? — навеселе спросил ее муж, привлекая к себе внимание. — Мне стоит начать ревновать? — Фу да будет тебе. Как такое вообще в голову могло прийти??? — Аха-хах. Зато ты подобрела. Вон, складка между глаз разгладилась. «Ну какой же дурак», — подумала Людмила. Руслан как обычно слил весь ее гнев в пустоту. В этом был весь он. — Отвлекись от работы, поешь. На этого твоего тоже сварила, предложи. — Так он опять откажется. — А ты все равно предложи. Или просто тарелку поставь. От готового уж не откажется. Еще мне бегать за ним не хватало. — А я значит за ним пускай побегаю? — Сам виноват — ты привел, ты и отдувайся. — Неужели и не ревнуешь меня к нему? — спросил он, растягивая улыбку во все лицо. Его жена ничего не ответила, лишь только отмахнулась, фыркнув. Мол, глупости не рассказывай. Суп был вкусным. Как обычно. Руслан подумал, что таким не грех бы и с ближним поделиться. Да только вот откажется опять, этот ближний, от угощения. Незнакомец, который никак не представился, гостил в доме его семьи практически неделю. Все это время он ни разу не появился внутри дома. Как и обещал — работал только возле кузни, обращаясь к нему разве что за материалами. Когда только пришел на территорию ковальни, то спросил, какие металлы здесь есть и используются. И если Руслан правильно понял, то ответ ему не понравился. Руслан, по своему собственному мнению, хорошо в людях разбирался. Потому и пустил этого человека, что почувствовал — хороший. — Господин, угощайтесь, пока горячее. Жена только что приготовила, прямо с пылу с жару, — сказал Руслан, ставя на стол рядом с кузней миску супа. Его гость подловил его силуэт взглядом еще на подходе, Руслан чувствовал его на себе — тяжелый, терпкий, вязкий взгляд. Словно янтарная ловушка для насекомых — попал в нее и самому не выкарабкаться. Незнакомец проследил взглядом за миской, и Руслан уже знал, что тот собирается сказать. — Не стоит тратить на меня свои силы. — Да как же так, вы наш гость, — Руслан решил, что в этот раз будет идти до конца. — Мы вам сколько все предлагаем угощения, а вы не берете. Уж начинаем думать, что плохие хозяева. Берите. Мы вам и налили уже, грех отказываться. Берите, а не то обидемся. Всю его невнятную речь он стоял в позе со скрещенными руками, в какой его застали, и слушал, не перебивая. До чего оказался приставучий тип. Радушие, что лучилось от него, практически слепило среди полумрака. Он вздохнул. — Так уж и быть. Спасибо за заботу. Хозяин в ответ словно просиял, как ребенок, которому родители наконец согласились купить заветную любимую игрушку на прилавке магазина. — Замечательно! — сказал он. — Если что-то еще понадобится, скажите. Как идёт работа? — Нормально. — Эм, ну, хорошо тогда. Обращайтесь, если что! — напоследок повторил тот и удалился. Он остался стоять, невидящим взглядом впиваясь в тарелку супа. Нормально?.. На самом деле совсем не, но им это знать было ни к чему. Интересно, если мара свалит его прямо здесь, как отреагируют местные? Накинутся ли на него с вилами, как на дикого зверя? А знает ли он, как выглядит со стороны в моменты беспамятства? Он вздохнул. Проблема была в том, что дела обстояли не совсем нормально, и этот факт не заглушит мусор из незначительных мыслей, которым он пытался заткнуть зияющую в груди дыру, что коррозией разрасталась через тело в его душе. Проблема была в том, что ни один материал, который можно было бы найти в этих землях, для его меча не подходил. Всеми находками можно было его склеить, но тогда бы единственное, на что он годился — это украшение в чьей-нибудь коллекции сломанных игрушек, что так и не удалось восстановить для практического применения. Каждая проверка готового меча на практике заканчивалась неудачей и очередными обломками. От чего отталкивался, к тому и возвращался. Проблема была в том, что его руки каждый раз начинали дрожать, стоило только занести молот над заготовкой. И дрожь та была не просто от тела, нет — его тело, словно насмехаясь над своим хозяином, пребывало в идеальном состоянии — даже шрамы на нем — это шрамы давно минувших дней, тогда, когда бирюзово-неоновый образ еще не преследовал его своим взором; дрожь та была изнутри, от его души, от той самой дыры, что разрасталась с каждым разом все больше и больше, что еще чуть-чуть — и она выйдет за пределы его идеальной оболочки. Начиная дрожать, его всего словно ошпаривает изнутри — будто это он и есть та заготовка, которую должно было обработать в высоких, не совместимых с жизнью температурах. А он и не совместим с жизнью. Наивно он полагал, что, если сможет вернуть к жизни этот меч, то возродится из пепла сам, слово феникс. Но, видимо, эонная вселенная не может предложить ему такого материала, который бы сумел склеить разбитую в микрочастицы душу. По крайней мере, здесь и сейчас. Мысль о том, что на Чжумин он с лёгкостью мог себе найти все что угодно сидела в его голове где-то между строк основных мыслей. Внутренняя тварь лишь только смеялась над ним. Разве были доступны тебе все великие ресурсы Сянчжоу, когда ты там жил, а, маложивущий? Этот вопрос застрял в его голове, словно стрела охотника в туше своей жертвы, намереваясь уничтожить то адекватное, что в нем еще осталось. Точно ли дело в материалах, а не в самом себе? Он помахал головой, словно эти мысли были осязаямыми наяву, словно они — паутина, что сплел вокруг хитрый хищный паук, пока он трепыхал своими лапками-крыльями, пытаясь освободиться от другой ловушки, что заманила его сюда. Скоро хищник получит свой очередной вкусный обед. Да, обед. Он снова перевел взгляд на миску супа, что принес ему колготливый хозяин. Как давно в последний раз он ел вкусную пищу? Как давно он вообще что-либо ел? Имеет ли смысл начинать, или его организм после неопределенного времени не воспримет еду нормально? Пахло аппетитно. Домашняя еда означала уют и заботу. Тепло и быт близких друг для друга людей, которые будут помогать друг другу во что бы то ни стало. Имел ли он право на такую роскошь? Взяв ложку в руку, он понял, что его все еще трясет. Мелкая моторика совсем просела за эти годы. Или это с непривычки? Или и то, и другое? Было вкусно. На короткий миг ему показалось, что он наконец может передохнуть. Словно в дикой сумасшедшей песчаной буре, что застилала ему обзор дальше вытянутой руки, он наконец нашел островок оазиса с манящей, питьевой водой. Ему показалось, что оковы с его души спали, и он может вдохнуть полной грудью. На короткий, бесконечно малый миг ему показалось, что безумного существования, что он влачил с того самого момента, как бирюзово-неоновый образ впил в него свой взор, не существовало никогда — причудилось, привидилось, как кошмарный сон в бреду глубоко больного человека. Такие вещи не могут быть реальными, взаправду происходить. На короткий миг ему показалось. А затем он раскрыл глаза. Он все еще сидел здесь, за уличным столом, во внутреннем дворе незнакомого ему человека, мастера, что впустил его в свой дом и накормил вкусным, наваристым, кроваво-красным супом. Кроваво-красным. … Наверное, нормальные люди должны как-то реагировать, когда им в голову лезут подобные ужасающие мысли. Может быть, у них перехватило бы дыхание от невероятной догадки, отвратительной мерзкой идеи. Сердце должно было участить свой ритм, мурашки пробежать по телу, появиться испарина. Любая реакция была бы валидной. Он же просто немигающим взглядом смотрел в этот суп, отчётливо, невероятно ясно осознавая, что может себе позволить найти нужное количество материала. Он может вскрывать себе вены бесчисленное количество раз и выливать бесконечное количество крови, чтобы переработать его в железо. И это будет не обычное железо, он уверен в этом. Он знает это. Точно также как знает, что его уничтожает мара, пожирает, забирая себе. Его кровь далеко не обычная человеческая, будь она такой — он бы давным-давно перестал существовать. В его крови наверняка намешана мерзость изобилия вперемешку с черт знает чем еще. Он уже давно не человек. Он — монстр, тварь изобилия, которая непонятно почему сохраняет рассудок. И это исключение делает его тварью еще большей, чем обычные твари. Ты не сойдешь за своего ни среди них, ни среди нас, шепчут они невпопад, недружным строем отчаянных, болезных голосов, в которых не прослеживается рассудка. Что ж. Раз так, то и неудивительно что он никак не реагирует на свои жуткие мысли. Навязчивая идея ела его изнутри роем голодных насекомых, царапая наживую нервы. Она пришла к нему неожиданно, совершенно глупо из-за цвета какого-то супа, который он даже не собирался принимать. Как иронично. Почему он вообще раньше не додумался до этого? Все, что ему нужно для выполнения задуманного — всего лишь найти нужное место — что-то ему подсказывало, что во дворе дома, где его ненадолго приютили, резать себя не стоит — вонь будет стоять невероятная, и огромные лужи крови так просто не объяснишь. Ему была необходима эта кузня, особенно сейчас, когда он был уверен в том, что наконец нашел выигрышный финальный вариант. Это сработает, точно сработает. Не может быть никаких сомнений. Он вышел со двора через задний ход, среди ночи направляясь в сторону леса. Когда-то тьма неизвестности его пугала, сейчас же он и сам был способен ее напугать своею неотвратимостью жизни и невозможностью смерти. Он шел через густую чащу все дальше вглубь, в объятия непроглядного леса. Здесь кипела ночная жизнь ровно до того момента, как он помешал его привычному устою. Чужак, от которого любое живое существо ощущало опасность. Никто не смел напасть на него или хотя бы вылезти навстречу. Свиристели птиц стихли, зайцы забились в свои норы, детёныши лис и медведей вернулись обратно к своим матерям. Он все шел и шел среди этой мертвецкой тишины, не ощущая по-настоящему тишину. С тех самых пор, как он начал свое существование под взором бирюзово-неонового образа в его голове постоянно кричат твари, подопечные мары, что никогда его не покидали. Лишь иногда их голоса становились тише, заглушались по неизвестной ему причине. Но полностью заткнуться? Слишком большая роскошь для любимчика изобилия. Вскоре лес разошелся перед ним, открывая взор на залитую луной поляну, словно специально предлагая ему удобное пространство подальше от людских глаз, которое было ему так необходимо. Да. Спасибо. Он остановится здесь. Плана не было. Приспособлений тоже не было. Только кусок арматуры, которую он прихватил с собой с кузни, да деревянное ведро. Он снял с себя пальто, чтобы не перепачкать его в крови, подставил под руку ёмкость и занес над ней кусок арматуры. Никакие переживания его не тревожили. Он был совершенно спокоен, словно обычный человек, что купил себе на обед тушку курицы и собирался ее разделывать. Кривая железка рвано вонзилась в его руку. С силой он провел ею вглубь и вниз, к запястью, разрывая мышщы и сухожилия. Боль горячим, пульсирующим поцелуем зажгла его руку, и он вздрогнул, когда сконцентрировал на ней свое внимание. Кровь стекала по его руке медленно. Густая жидкость. Он мгновенно почувствовал этот отвратительный запах, возвращающий его на несколько сотен лет назад — тогда, когда она убивала его. Снова и снова, и снова, и снова, и снова, и снова. Мурашки побежали по коже от фантомных объятий мерзости, что он ощущал своей голой спиной. И когда он вернулся из своих мыслей обратно в реальность, то заметил, что рука практически полностью зажила. Крови в ведре набралось совсем чуть-чуть, а значит, что он опять вонзил в руку кусок арматуры. Так будет продолжаться до тех пор, пока крови не наберётся полное ведро. И снова, когда ему потребуется больше. И снова, если вдруг что-то пойдет не так. Тогда, несколько сотен лет назад, вокруг омывала река крови. Крови его собственной. Она убивала его столько раз, настолько быстро и часто, что застарелая кровь не успевала сворачиваться, как в нее попадали новые капли. Однажды, он поймал себя на мысли, что его рука по запястье потонула в отвратительной металлической жидкости, когда пытался подняться, упираясь руками в землю. Его внимание целиком и полностью захватила эта холодная, скользкая, липкая жидкость. Вряд ли он что-то тогда уже мог соображать. Вспоминая этот момент с мазохистским постоянством он все пытался понять, когда именно рассудок его покинул. В этот ли момент, когда его рука утонула в крови, целиком и полностью принадлежащей одному человеку — огромное количество крови, которое может накопиться только разве что при условии, что несколько сотен человек одновременно будут распороты на кусочки. Или может быть намного раньше, когда сам просил себя убить, еще лелея надежду, что вот у нее-то точно получится. Или позже, когда разум, замутненный болью, злостью и отчаянием воспротивился против такой реальности? Когда он собственными руками сломал свой меч на сотни кусочков, которые потом сам же вылавливал из кровавой реки дрожащими руками? На эти образы мара никогда не приходила. Он снова воткнул кусок арматуры в свою руку. Ведро заполнилось уже наполовину, а рука перестала чувствоваться. Он не знал, лучше это или хуже, потому что ощущение было очень странным — наблюдать, как сам калечишь свою часть тела, но совершенно этого не ощущать. Спустя несколько десятков вскрытий собственной руки, он наконец смог получить заполненную ёмкость. Как только он перестал тревожить руку, она затянулась, словно бы никогда и не была разрублена, и даже ни единого шрама не осталось на его теле. Фантомное ощущение арматуры, вонзающейся тупым ударом в его руку все еще преследовало его, но это было не физическое, а ментальное. Он почти привык его игнорировать. Ведро, целиком и полностью окропленное его кровью, церемониально стояло напротив него. Под лунным светом он мог увидеть в гуще крови свое собственное отражение, свой пустой, задумчивый взгляд. Он не знает точно, что именно ему нужно делать, чтобы с помощью силы твари изобилия внутри него превратить свою кровь в металл. Но догадывался. Он никогда до этого не пользовался ею так. Специально. Но придется. Он опустил свою руку в жидкость. Воззвав к голосам, ко тьме, сводящей с ума, он, словно проводник, направил чужую-собственную силу прямо к крови, сцеженной с него. Она забурлила, закипела, десятикратно развращая и без того отвратительный запах крови. Если какие-то любопытные живые существа в лесу и наблюдали за ним до этого с безопасного расстояния, то теперь даже самые смелые из них определенно убежали прочь. Его рука варилась в собственной крови. Такая температура наверняка бы уже успела сварить и зажарить мясо его тела не один раз за то время, что он выпаривал жидкость из ведра, но он — он лишь только ощущал невероятную тяжесть, когда рука, начиная вариться, исцелялась обратно. Вплоть до того момента, когда из всего первоначального объема жидкости остались лишь небольшие остатки на дне ведра, вместе с металлическим самородком. Количество металла, полученное из крови, было преступно мало. Этот кусок практически не ощущался в руке, вряд-ли там наберётся даже десяти грамм. Разумеется, ему столько не хватит. Количество необходимого ему материала исчисляется в килограммах. Что ж. Значит, ему нужно очень, очень много крови. Он получит необходимое количество материала. ____ Часы слились в одну полосу бесконечного, длинного и однотипного существования. Словно повторение того, что случилось сотни лет назад, только это он, сам, в свободной воле и по собственному желанию решил повторить тот ад, что когда-то пережил. Снова и снова, и снова, и снова, и снова, и снова. Земля здесь насквозь пропиталась его во всех смыслах проклятой кровью. Вонь стояла невыносимая. Она заменила собой воздух, весь кислород, что находился здесь до его прихода. Он ничуть не удивится, если этот отвратительный дурман дошел и до поселения, хотя он ушел оттуда на достаточно далекое расстояние. Он утверждал, повторял себе из раза в раз, словно мантру, что ничего не чувствует, что ему все равно. Но так ли это было на самом деле? Может, он снова сошел с ума теми остатками его сознания, что он сумел до этого собрать. Трава, окрапленная лужами крови, в ночи — а сменялась ли она вообще днем? — напоминала ему то море, а вновь и вновь разрывающая кожу руки арматура — ее меч, тот самый меч, который он собирался сейчас починить. Тот самый меч, для которого вскрывает себя с упорством смертника. Какая ирония. Жизнь продолжала насмехаться над ним. С самого начала она лишь только и делала, что проверяла его на прочность, словно живодер, получая экстазиальное удовольствие от мучений маленького беспомощного пушистого зверька. И, пожалуй, высшей точкой ее удовольствия был сам факт того, что мучимое ею существо даже не понимает, что с ним происходит. Зверёк не понимает, откуда идет эта боль, за что она ему, как от нее скрыться. Она просто внезапно на него свалилась, потакая желаниям того темного, что есть в живодере. Любимая игрушка. Любимый досуг. Он не понял, в какой конкретно момент все закончилось. Он был единственным инициатором происходящего, все, что он сейчас делал с собой — чистое проявление его собственной воли. Так в какой момент он перестал воспринимать происходящее вокруг? Вдох. Выдох. Посмотреть прямо перед собой — насквозь пропитанное кровью деревянное ведро, которое теперь только выкинуть; земля, больше похожая на болотистую местность из-за того, как много крови она сейчас впитала. Справа — гора кусков металла, которые он все это время складывал рядом. Сверху — голубое небо, закрытое кронами деревьев. На поляну плохо проникал солнечный свет. Или это он не может увидеть своими глазами света? Все, что он видит — кровавая пелена перед собой, дурман, что шепчет нестройным гулом голосов в его голове. Мара молчит. Руки дрожат. Пора уходить. Но сперва стоит привести себя в порядок. Руки все в крови, одежда тоже, волосы непонятно когда выбились из прически и прилипли к телу, и вообще — куда делось пальто?.. К поселению он вышел уже к вечеру. Следы крови он удалил отовсюду, откуда смог, чтобы хотя бы постараться сделать вид, что он не вскрывал себе тело на протяжении последних нескольких часов. Хотя, скорее всего это было бесполезно. Он сперва хотел выкинуть ведро, но потом вспомнил, что металл ему нужно куда-то положить. А потому нес его, насквозь провонявшее, в дом. Если мастер не тупой, то сразу поймет, в чем дело. На скандал нарываться не хотелось. Он слишком устал для сердечных чаяний, и как-то себя оправдывать и что-то кому-то доказывать не хотелось тоже. Но и выбора другого не было. Когда он зашел на территорию дома, то никого не обнаружил во дворе. Солнце практически полностью село за горизонт, оставляя в небе лишь только тонкую полоску света, которую практически целиком перекрыли вступающие в силу сумерки. Окна хозяйского дома были плотно закрыты и зашторены. Сквозь них проглядывался редкий свет свечи, что подсказывал любому смотревшему, что кто-то неспящий там всё-таки есть. Заметив все это, он ровной походкой прошел к ковальне, с грохотом оставив полное ведро на стол. Кузница совсем остыла. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как он ушел — мастер ничего тут не трогал. Это значит, что либо он отсутствовал не так долго, как ему казалось, либо его тут все еще ждали. Осталось работы на пару дней. Он был уверен, что через пару дней его здесь уже не будет. Этот материал — именно то, чего так не хватало этому мечу. Он обязательно зальет все трещины и соединит все куски. *** Руслан вздрогнул, когда услышал кляцание металла о металл со стороны его кузни. Это значит, что его гость вернулся. Хотелось выглянуть в окно и посмотреть, что он там делает, что нашел, как выглядит, в конце концов — человека не было пять дней. Но это любопытство не было сильнее страха. Даже если речь шла о любопытстве Руслана. Точного подтверждения не было. Однако, Руслан — и он уверен, что не только он во всей деревне — был абсолютно убежден, что этот отвратительный удушающий запах крови, что ветром принесло со стороны леса — это заслуга его безымянного гостя. Что он там делал? Перерезал весь лес в поисках своего материала? И какого? Камни из почек зверей и птиц вырезал, что ли??? Допустим, даже если да, Руслан все равно знал — кровь не пахнет… так. Этот запах, что им в деревню принесло с ветром со стороны леса, был способен уничтожить все живое, что попадалось ему на пути. Люди в поселении позапирались в своих домах, и даже те отважные храбрецы-безумцы, которым их огород был дороже собственной жизни, если и выходили, то исключительно обмотав лицо влажной марлей, как при пожаре, и то их хватало только на пару часов. Руслан не был уверен, что в этом был смысл, потому как совершенно непоколебимо считал, что и огород, впитав через свои листья воздух с таким запахом, через несколько дней обязательно завянет. А ведь он считал, что хорошо разбирался в людях. Неужели ошибся? Ни разу ведь не ошибался. Ну, видимо все когда-то бывает впервые. Но легче от этого не становилось. Если он действительно пригрел змею на груди, то пострадает от этого не только он сам. Вся его семья и деревня была в опасности. Семья — в особенности, потому что расположил он незнакомца в своем доме. Люда ему ничего не сказала с тех самых пор, как к ним пришел запах, но он чувствовал этот ее взгляд. «А я тебе говорила! Я ведь говорила! Надо было меня слушать! Почему ты никогда меня не слушаешь, дурная башка???» Однако теперь, что толку от этих причитаний. Видимо, она тоже так думала и не усугубляла и без того шаткую ситуацию. Вместо этого она постоянно сидела возле детей. За Алёну боялось не так сильно — она уже большая и сама понимает, что что-то нечисто и стоит из дома не выходить. А вот за Мишу было боязно — тот постоянно капризничал из-за того, что никто не дает ему погулять на улице. Маленькому ребенку не объяснишь ведь, что там, снаружи, жуткая опасность, морозящая кровь в жилах? Руслан не знал, что делать. Он ощущал себя мышью, которую загнала в ловушку голодная кошка. Протяни лапу — и перережь острым когтем чужую жизнь. Но она все никак не протягивает, наблюдает, играется — играется ли? Или мышь себе выдумала чужие мысли, на самом деле абсолютно ничего не понимая? В каком-то смысле он был рад, что незнакомец вернулся. Это значит, что он нашел необходимый материал и закончит свою работу совсем скоро, после чего уйдет. Возможно, завтра или послезавтра его уже тут не будет, и они все смогут вздохнуть спокойно. Он ждал этого момента, он ждал его. Но одновременно с этим… Так сильно хотелось увидеть, что же в понимании его гостя идеальный материал. Как будет выглядеть тот меч, который он не может сделать уже практически две недели? Какой танец станцует тот, когда получит в свои руки то, что так сильно хотел получить? В глубине души, Руслан верил, что он никогда не ошибается в людях. Что он прав. — Небо тучами закрыло, — в напряжённой тишина сообщила Людмила. Руслан взглянул на нее — она немного отодвинула штору от окна, что выходило на улицу, а не во внутренний двор. Не к опасному незнакомцу. — Скоро будет дождь. Он подошёл к ней и выглянул тоже — и действительно, со стороны леса надвигались чернючие тучи. Словно бы сама природа противилась этой омерзительной вони, намереваясь дождем очистить себя от проклятущего яда. И они все склонили перед природой головы, в благоговейном молчании ожидая ее решения, вердикта. Спасения. Затишье перед бурей. — Это к лучшему, — сказал Руслан, все ещё наблюдая за небом. Людмила перевела свой взгляд на него. — Дождя давно не было. На улице уже несколько дней стояла духота такая, что хоть вешайся. Наконец-то будет прохладней. И огород польет как следует. Людмила вздохнула. — Да. Ты прав. *** Была уже глубокая ночь, когда он наконец закончил. Дождь лил так, словно небо копило в себе воду на протяжение десятилетий. Он провел пальцем по острию лезвия. Идеально ровное, с желтыми прожилками иного металла, которым его залатали. Это не первый раз, когда в этой мастерской он получает готовый меч. Все те, что были до этого момента тоже получались идеальными на вид. Они давали знать о своей неидеальности на другом этапе. А потому, остался последний — самый важный — момент. Он вышел на пролесок с заднего хода. За все то время, что он работал здесь с тех пор, как вернулся, хозяева дома ни разу его не побеспокоили ни даже не взглянули. Задней мыслью он отметил этот момент, хотя даже не знал, зачем. Ты врешь. Не ври. Ты можешь соврать себе, но нам у тебя не получится наврать, как бы ты не старался. Ты — монстр! Они боятся тебя! Они узнали-- Аха-ха, разумеется они узнали, какую тварь ты из себя представляешь и теперь не хотят тебя видеть! Они боятся, что ты их сожрешь! Убьешь-- Уничтожишь-- Монстр, монстр, монстр!!! Дай нам руку, прими нас, будь с нами и мы сделаем тебя счастливие всех на свете! Ты — особенный! Тебе место рядом с нами! Выше! Рядом с великой Яоши! Ты будешь достоин целовать ее корни и ветви! Просто-- Будь-- Когда я уже наконец тебя сожру?! Впрочем, плевать. Здесь лежала груда огромных камней, уходящая в скалу. До этого момента он проверял свои мечи на дровах и железках, которые мог найти во дворе мастера. Сейчас же — он был уверен в этом — финальная проверка должна быть намного тяжелее каких-то сковородок и досок. Гора подойдёт. Ливень здесь хлестал еще яростнее, словно своими каплями пытался стереть с лица земли все живое, неживое и мертвое, до которого только мог дотянуться. Вдох. Получить идеальную концентрацию не выйдет из-за шума навязчивых голосов в голове, но он чувствовал — мара внутри него затаила дыхание в ожидании идеального момента. Она словно кошка, ластилась перед этим мечом — мурлыкала в довольстве о воспоминаниях о смерти, мучениях и безумии; реки крови и нескончаемая боль и бесконечная чужая ярость и отчаяние — его собственное, словно самый лучший на свете корм и помешательство — лучший хозяин. Выдох. Он взмахнул мечом наотмашь, проверяя. Меч должен быть продолжением собственного тела и если он почувствует, что ветер под лезвием меча расстилается неровно, то можно заканчивать уже сейчас. Но взмах вышел ровным, гладким, аккуратным. Контролируемым. Идеальным. Он взмахнул им в другую сторону — и капли дождя унеслись вслед за порывом ветра, разрезаясь на полпути к долгожданной земле. Сила, прикладываемая к мечу, была оптимальной — меч вышел ни слишком легким, ни тяжёлым. Закрыв глаза, он представил поле битвы. Звон металла о металл, крики, плач. Буйство, сдерживаемое рациональным мышлением. Кто-то бежит вперед в бой, ведомый эмоциями — местью за кого-то. Кто-то анализирует противника каждую секунду, понимая, что его эмоции обойдутся его людям слишком дорого. Шаг вперёд — удар, парирование, поворот, пригнуться, атаковать. Снова пригнуться, разворот. Необходимо задействовать все тело — можно пихнуть ногой, если это безопасно. В настоящем бою ни на жизнь, а насмерть, не существует каких-либо правил. Сражаешься грязно и некрасиво — плевать, до тех пор, пока живой. Будешь думать о чем-то другом, помимо своей собственной жизни — присоединишься к месиву из трупов под ногами. Взмахнуть, снова парирование. Враг дал слабину — это можно ощутить по дрожи его меча. Идеальный момент наступил, чтобы нанести решающий удар. Взмахнуть со всей силы оружием, и с такой же силой позволить ему упасть обратно. Голова врага откатилась вдаль. Победа. Нет времени на то, чтобы рассматривать чужой труп. Идёшь дальше. И дальше, и дальше. До тех пор, пока своим мечом ты можешь разрубить врагов — идешь дальше. До тех пор, пока не наткнешься на врага, который отрубит твою голову своим оружием. Он снова взмахнул мечом. На долгие несколько секунд он почувствовал, как капли дождя стекают по его телу и срываются вниз, к долгожданной земле, разбиваясь о нее на сотни и тысячи капель поменьше. А в следующее мгновение — яростно рубанул пространство перед собой, направляя удар в гору. С глухим звуком камни отделились от глыбы и покатились прочь, вглубь леса. На мече не осталось ни царапины. Победа. Он проводил камни нечитающимся взглядом, после чего перевел его на гору. Идеально ровная поверхность приветствовала его своим совершенством. В ней он увидел свое отражение — мутное, как для отражения, которое можно увидеть в камне. Он много раз в своем существовании видел собственное отражение, но видел ли он себя в нем? Не мог вспомнить. А сейчас, глядя в безупречно гладкую поверхность камня, он себя видел. Свои мокрые волосы, что струями стекали по лицу, шее и плечам, облипая его, словно тонкие и длинные пальцы рук смерти. Свои глаза, что яростно горели двумя огнями, отказывающиеся потухать. Свои руки, что не дрожали — или дрожали, но незаметно в практически зеркальной поверхности мутного камня. Меч, чьи желтые прожилки иного металла — его собственной крови, его плоти, продолжение его тела — поблескивали маленьким, легким светом в темной, дождливой ночи. Хватает ли останков его разума для починки меча? Может быть и не хватает. Может быть, он утащил с собой в бездну и этот меч, уничтожил его, осквернил. Обладает ли он достаточной ясностью ума, чтобы вернуть к жизни некогда мертвое? Может быть и не обладает. Но для чего ему ясность ума, когда все, что вокруг него, будет жить, хочет оно того или нет? Для чего ему ясность ума, если он проклят жизнью? Для чего ему ясность ума, если в его власти вернуть к жизни некогда мертвое, будучи в помешательстве рассудка? Он усмехнулся. Плечи его сотрясались то ли от беззвучных рыданий, то ли от беззвучного смеха. Он так презирал все попытки своего измученного и извращенного нутра тянуться к надежде. Но все равно тянулся. Чтобы что? Чтобы уничтожить и ее тоже? Он действительно жалок. Что ж. Пусть так. И даже так, есть еще одна вещь, которую ему нужно сделать. *** Вечерело. Людмила готовила поесть на кухне. Сегодня она хотела порадовать себя и своих домочадцев новым рецептом, который ей недавно сообщила соседка. Дети ее играли где-то в глубине дома — она слышала их крики и ругань. Муж ее работал в своем кабинете. Обычные будни самой обыкновенной семьи. Погода все никак не налаживалась. С того крупного ливня практически две недели назад он так и поливал потихоньку, то усиливаясь, то уменьшаясь. Радостного в этом было мало — не хотелось, чтобы огород сгнил, однако что она могла сделать против природы. Оставалось только ждать и надеяться на лучшее. Из открытого окна дунуло особо сильным порывом свежего воздуха, и по ее телу пробежали мурашки от облегчения — было очень душно находится в одной комнате с несколькими варящимися кастрюлями. Раздался стук в дверь. — Алё-ён, посмотри, кто там! — крикнула она дочери. — Иду! Девочка подбежала к двери и отворила ту. Однако, на пороге никого не было. Она высунулась из-за двери, осматриваясь по сторонам — может, кто подшутить решил? Вот она им врежет сейчас! Однако на улице никого не было — дождь снова усиливался, и никто не хотел в такую погоду выходить из дома. «Странно», — подумала та, как вдруг запнулась о какой-то большой мешок, что лежал прямо перед дверью, а она и не заметила. — Ну что, кто там? — спросила Людмила, вытирая руки полотенцем. — Никого, — ответила ее дочь. — Но здесь вот, мешок кто-то оставил! — сказала она, указывая на находку. Людмила подошла ближе, поднимая мешок. Внутри что-то звякнуло. Она напоследок оглянулась по сторонам, но, никого на улице не увидев, закрыла дверь. Она развязала мешок… И сердце ее упало в пятки. Он был полон золотых монет. Просто до отвала набит, и все золотые. Не веря своим глазам, она начала рыться в содержимом. И правда, все золотые — ни одной серебряной или медной. Да этого хватит на то, чтобы безбедно жить в городе всей семьей до конца их дней! Да что там, безбедно — в роскоши! И даже для правнуков останется! — Руслан! Поди сюда, живо! Это срочно! — крикнула она, вновь открывая дверь и выбегая на порог дома, в чем была — босиком и в домашнем. Может, всё-таки удастся высмотреть того, кто их оставил. Ее сердце билось очень быстро. Она уже догадывалась, что это было и от кого, но хотелось все равно лично его увидеть. Ведь это, это!.. Господи прости, это же!.. — Что случилось? — выбежал Руслан вслед за ней, на порог, под начинающийся ливень. — Смотри сколько денег! — прошипела она потряхивая мешком перед его носом. Выражение ее лица было чем-то средним между шоком и счастьем. — Каких денег, — начал он, и запнулся. Полный мешок золотых монет. — Это откуда такое? — неверяще прошептал он. — Кто-то постучал, — начала Люда, схватив его за руку, словно боялась, что это все дурной сон и Руслан исчезнет перед ней, как и все остальное. — Алёна открыла, а там никого, только мешок этот на пороге! Руслан оглянулся по сторонам. В округе никого не было. — Мам, пап! Вы заболеете под дождем стоять! — Дорогой, пойдем в дом, — начала Людмила, видимо, уже приходя в себя. — Алёна права, нечего нам было на улицу выходить, дождь же. Руслан, не слушая ее, жадно всматриваться по сторонам, словно бы не веря тому, что в дождливую погоду не мог найти искомый силуэт. Тогда ведь… Тогда ведь тоже шел дождь. Он ведь так хотел увидеть… Но побоялся. А теперь, теперь… И за что? Он знал, что не ошибается в людях. Он знал это. Знал, что прав! Знал, черт возьми, что прав! И как он мог теперь, после того, как дал слабину тогда, две недели назад, спокойно принимать чужую благодарность? Он обязательно должен его отыскать. Что-то сказать. Убедиться, что и с ним самим все в порядке. Откуда только такая сумма?.. — Я тоже искала его, — начала Люда шепотом, — его уже нет. Он ушел. Пойдем в дом, а то заболеем. И она увела его внутрь, запирая за собою дверь. Наутро дождь закончится. Солнце наконец выйдет из-за туч, ознаменовая начало нового дня. Наутро вся растительность в их деревне начнет расти с невиданной до этого мощью, и огороды всех жителей деревни будут давать лишь только самые большие и сочные плоды. Наутро кто-то отправится гулять в лес, и выйдет на поляну, на которой будут расти невиданные в этих краях до этого невероятно красивые ярко-красные цветы с манящим сладким ароматом. А пока что, в густой, облачной дождливой ночи, одинокий силуэт будет продолжать свой путь дальше. Вперед.