Cattus

***

— Сколько можно работать? Она всегда отвлекает его от работы вот так. Приходит и садится беспардонно на его рабочий стол, сдвигая или вовсе сваливая документы ягодицами и своей широкой необычной юбкой на каркасе. Обычно так делают кошки, в понимании Фёдора. Наглые кошки, которым нет дела до правил, до того, что перед тобой стоит важность выживания вашей организации и её обеспеченность всем необходимым, а также внимательное изучение врагов и того, что у них происходит. Если за другим фронтом не следить, он очень быстро может собрать силы и нанести последующий удар раньше тебя самого. Он знал, что Эм все это понимала. Эмили была совсем не глупой девушкой, и Достоевского всегда в ней это восхищало. Ещё с 16-ти лет он открыл для себя внутренний мир мозгов Эмили Бронте, и по сей день не мог насытиться теми греховными мыслями, что он порождал. Вот как прямо сейчас. Когда она села перед ним, отвлекая его специально вовсю от работы, чтобы он отдохнул, и потому что она по нему скучала. Она развела перед ним ноги, кокетливо до этого выставив на обозрение бледную полоску бёдер, которая крылась в близком, почти полном соприкосновении её высоких сапог и нижнего белья. И Фёдор замер. Как завороженный, как загипнотизированный покорно потянулся к этим ногам, упершимся самыми стопами в его кресло. В его резные ручки из дерева. Он шумно сглатывает, а Эмили следит за ним с самодовольной ухмылкой сверху вниз. Её золотые глаза словно в темноте его рабочего кабинета светятся демоническим блеском, и Фёдор не может не ловить ассоциаций с теми картинками чертей, которые ему и Коле показывали в детстве в церкви. Его худые пальцы касаются сначала её колена…когда Эм с придыханием выгибается ему навстречу, запрокидывая голову с явным удовольствием и издавая тихий стон, Дост понимает, что его ответ звучит неубедительно. И при следующей попытке лучше не станет. — Эм, я работаю. — Я знаю. Поэтому я сюда и пришла. Ты буквально с головой похоронил себя в этих бумажках. Если тебя от них не спасать, ты так скоро совсем загнешься, Федя. Эмили тянет его имя со смешком, перекатывая его на языке, словно конфеты с черничным вкусом, которые она так любила брать в Санкт-Петербурге в лавках со сладостями, и Фёдор снова вздыхает, снова молчаливо соглашается, пока его ладони задумчиво оглаживают через ткань красно-вишневых сапог её колени. Они трогают, обводят её колени самыми кончиками, сжимают. Эмили издаёт после новый вздох, и Фёдор в очередной раз убеждается, насколько же он становится ведом, когда она делает так. Но он не был виноват. Работа слишком его утомляла в больших количествах, а Эм была слишком прекрасна, чтобы ей противостоять. С самого первого дня их знакомства в более юные годы. На Колю в своём отношении к ней он ещё походить, должно быть, не стал, но был очень близок к этой черте…и с каждой такой её выходкой становился к той лишь ближе. Он взял её на своём столе несколько раз. Лицом к лицу, усадив на самый край и не сняв её даже с бумаг. Эм смотрела тогда прямо ему в глаза, пока Дост её трахал, и этот зрительный контакт был между ними, как ещё одно место соприкосновения, но более стимулирующее, чем любые состыковки гениталий — её глаза были словно оголенный провод, к которому он прикладывался специально, зная обо всех мерах предосторожности, языком и ртом, и он чувствовал, как электричество разрывало его тело изнутри и сотрясало в горячей любовной конвульсии снаружи. Её грудь трясётся соблазнительно под обтягивающим корпус тела верхом платья, словно под второй кожей — Фёдору жаль лишь то, что у него в такие вечера не хватает терпения раздеть её всю, но Эм иногда этого и не хочет. Она хочет, чтобы её отодрали именно так, прямо в одежде, не размениваясь на паузы и предварительные ласки. Его худые тонкие пальцы сжимают на вторую минуту её шею, она приоткрывает задушенно рот, и глаза Фёдора темнеют. Темп не сбавляется, толчки становятся глубже, грубее, в самой Эм становится мгновенно теснее. Достоевский еле удерживается от того, чтобы не кончить сразу же, но у него была хорошая выдержка. С такой практикой под боком в лице Эм он давно научился держаться подольше своего обычного минимума. Она смотрит на него нарочито невинным взглядом исподлобья, хлопая часто светло-розовыми ресницами с приоткрытым в частом дыхании розовом ртом, и это столь грешно, что Дост ощущает более сильный прилив желания взять её буквально сразу же после первого оргазма ещё раз — она строит эти взгляды специально ради него одного, не каждый раз, но все же…когда она так делает, у него совершенно срывает крышу. Он знает, что это лишь умелая иллюзия контроля, которую Эм вручает ему только лишь когда сама хочет. Без её на то желания взять её вот так было просто невозможно. Он знал, что она могла встать в любую секунду, вырваться и надавать ему тумаков, если только ей вздумается или что-то не понравится…и это осознание будоражило наравне с тем, что столь сильный эспер отдавал сейчас вовсю себя ему. Что она давала ему себя взять, взять над ней верх…это пьянило и заставляло его тело и разум приходить в исступление. Фёдор голодно касался её везде, как в первый раз, нередко кусая её в бледные редко открытые участки кожи на плечах, ключицах и шее выше места, закрытого чокером с небольшим кольцом; Фёдору буквально хотелось её в такие моменты растерзать, впиться в её плоть, терзать её, доставляя Эмили все большее и большее удовольствия. Она так кричала под ним в последние секунды до наступления оргазма, закатив глаза, а потом закрыв их вовсе, с соблазнительно раскрытым в частом дыхании ртом, что Фёдор мгновением позже сжал её горло сильнее, притянул Эмили к себе за него, усилив хватку, и жадно поцеловал. Сплел их языки в тесную едва ли не мертвую петлю, переброшенную через его собственную шею, толкнулся собственнически в её рот, напоминая, кто здесь на самом деле её главный мужчина, а потом издал в этот же поцелуй громкий стон, когда Эм убрала руки с его стола, перестала держаться за его край и, стянув с его темных растрепанных удлиненных прядей ушанку, откинула ту в сторону, забираясь пальцами до самых корней его волос. Она за них Федора оттянула, открывая себе доступ к его шее, и следом сильно укусила, оставляя ярко-алую метку, как одну из тех, что ей оставил он. Фёдор задрожал и широко распахнул глаза. Это было слишком хорошо. Слишком. Она сводила его просто с ума в такие моменты. В общем, как и в более спокойные тоже. Ведь Фёдор давно сдал оборону своего сердца перед Эмили, как и она перед его. Если бы этого не случилось, она бы в ту знаменательную ночь побега от Михаила не сбежала бы вместе с Достоевским и Гоголем. Если бы Фёдор продолжил противостоять своей горячей убежденной влюбленности в неё, Эм бы отказалась и от своей. Он об этом знал…и был в этом уверен. Она смогла бы дальше жить без него и Коли, хоть и с неопределенной болью в сердце. Они оба любили её. Самозабвенно. И потому, когда они остались только втроём, и Фёдор постепенно собрал крыс в одну организацию, встал острый вопрос, что же им делать; делить Эмили между собой было бы очень глупо, как бы Фёдору того по первости не хотелось. Хотя бы потому, что Николай при таком раскладе мог бы плюнуть на все и уйти, потому что он был привязан сильнее к Эмили, нежели к Фёдору. Достоевского он, скорее, терпел, как вынужденного делового партнера по общим делам и старого бывшего друга детства, которого он довольно скоро при обучении у Булгакова перестал на дух переносить (и вся та натянутая привязанность между ними и вовсе испарилась, когда пропал элемент общего выживания. Фёдор довольно быстро осознал, что никогда до конца Николая не знал… Лишь думал, что знал. В более сытых условиях жизни он проявил себя с совершенно другой стороны). Но когда Эм спала с ними обоими, Гоголь был покорен в первую очередь ей и слушался её. Чтобы она ни говорила, он все делал. Одно её слово — и оно им исполнялось. Николай готов был делать что угодно с ладонью Эм на его члене, и все из-за того, что он любил её. Фёдор тоже Эм любил. И знал, что она Николаем тоже по-особому дорожила и любила, хоть и не так, как его. Между ней и Фёдором была…особая связь. Ещё с первого момента, когда во время чтения на уроке, который она ему проводила, Эм, посмотрев внимательно на Федора, после поцеловала его. О, он отлично помнил, как они потом бегали целовались по углам втайне от Михаила и Николая…как Эм подарила ему его первый оргазм руками, буквально в нескольких метрах от читавшего в библиотеке Булгакова, когда она и он там застряли, не успев вовремя выйти. Это было ужасно опасно, но выброс адреналина и компрометирующие действия Эмили Федора неожиданно тогда завели. Так он и понял, что его всю жизнь будет тянуть к опасности, каким бы разумным человеком он ни рос. Особенно к опасности в её лице. Возвращаясь к Гоголю, Фёдор решил просто…дать им быть вместе. Николай стал для неё разрешенным любовником, позволительной слабостью, чтобы она не завела себе никого другого. Фёдор не был уверен, что без Гоголя Эм бы это сделала, но эта мысль тревожила его прагматичный разум, отчего он решил — лучше уж знакомый близкий человек, чем кто-то другой. В конце концов, хоть такой расклад ему не особо нравился, он его устраивал. И помогал управлять Николаем даже в тех ситуациях, в которых Фёдор бы не смог этого делать, не будь Эмили с ними. Всё-таки её главным мужчиной оставался и был он, а не Коля. И Николай ему был нужен, как удобный исполнитель в его будущих и нынешних делах. Над всем и всеми были свои тонкие нити, за которые он дёргал, но только не над ней. Эм поступала сама так, как хотела. Он оставлял ей подобную привилегию, как его женщине и человеку, которого он глубоко уважал и считал ровней себе, хотя и несколько неохотно из-за его привыкшей все контролировать доминирующей натуры. Ее внутреннее сопротивление и само его наличие Фёдору напоминали, чтобы он держал себя в этом плане в руках и одновременно очень веселили его. И потому Фёдор старался. Она не делала в организации ничего, чего бы сама не хотела. Фёдор знал, что даже если на неё без её желания надавить, она ничего не сделает. Благо, такой её помощи было достаточно, хоть Эм не во всех боевых конфликтах участвовала. Фёдор на ином и не настаивал. Она была Дьяволом, когда-то соблазнившим его своими золотыми глазами, острым открытым разумом и гибким умелым молодым телом, и чем старше они становились, чем больше Эм взрослела, тем больше Фёдор ловил себя на мысли, что влюблялся в неё все сильнее. Она и тогда ощущалась идеальным балансом юного бесстыдства и недоступной многим другим молодым людям ее возраста взрослости, а с годами в ней это лишь закрепилось и развилось. Они нередко любили по вечерам разговаривать, и Фёдор обожал эти беседы. Рядом с ней Достоевский отдыхал и расслаблялся, как никогда с ним не бывало в обществе глупых недалеких людей. Второй раз он взял её на своём столе в собачьей позе. Бряцала пуговица его штанов, её юбка тоже издавала звуки из-за активных движений каркаса при ритмичном раскачивании её тела… Это снова было быстро, глубоко, резко, его пальцы сжимали её талию, она выгибалась в спине, её голова была запрокинута от удовольствия, взгляд поплыл и затянулся знакомой дымкой… Рот, округлившись в соблазнительной о, издавал самые разные по высоте и частоте неприличные звуки. Фёдор трахался, как чёрт, неистово и жарко, когда у него было много бумажной работы. Сама Эмили её ненавидела, но могла делать в редком случае через не хочу, если приходилось. Но это всегда ощущалось, как самое настоящее насилие над собой. Она не переставая поражалась тем, как Достоевскому только хватало терпения сидеть над этими бумажками…и понимала, что кроме него и ещё парочки флегматиков в их организации этим заниматься попросту больше было некому. Он делал это не по желанию, а по необходимости. Как и она когда-то многое раньше в жизни. Поэтому вопрос помощи снятия стресса лежал всегда на ней. Эм сама его на себя возложила, когда у них превратились в маленькую традицию её неожиданные вечерние посещения Фёдора в его кабинете…и буквально наглое выдергивание Доста из рабочего процесса, даже если тот ещё не был закончен. Она и вправду помогала ему расслабляться. После неё голова оставалась благостно спасительно пуста. Эм словно выбирала из него все до самого дна: мысли, чувства, сердце, душу…и её голодность до них его притягивала и будоражила во всех смыслах. Третий раз был в его кресле. Она была сверху, он брал её частыми толчками снизу…сначала медленнее, давая себе постепенно разогнаться, а потом быстро, когда она заняла на нем достаточно удобную позу. Дост смотрел в этот момент похожим на её собственный взглядом в её глаза, когда глаза же Эм были остры и внимательны…и более осознанными, чем у него. Это он сейчас плавился под ней, нежели она под ним, как было пару минут ранее. Этот взгляд был рассчитывающим, просчитывающим наперёд…разбирающий тебя на атомы. Её внимательные пожирающие его глаза доводили Фёдора не меньше до третьего оргазма, чем её ответное насаживание на его стоявший колом член. Эм кончила на нем со вздохом и почти животным надрывным стоном. В удовольствии она никогда не сдерживала себя, и это Достоевскому очень нравилось в ней. Видеть, как ей было хорошо, и впитывать каждую из этих эмоций по кусочку…а потом сразу же огромной, сносящей под собой все волной. Он взял её в последний раз на столе, доведя до четвертого оргазма своими пальцами… Фёдор знал её особое трепетное отношение к ним, и не мог лишить себя наслаждения в том, чтобы взять её напоследок, даже если его лимит на сегодня был исчерпан. У Эм было повышенное либидо…и секс был для неё языком любви во всех смыслах, хоть и далеко не единственным. Она с закушенной нижней губой пытливо за ним следила, как он двигал своими пальцами внутри неё все быстрее и быстрее…когда Фёдор добавил круговое движение по её клитору большим пальцем, как она ему показывала, Эм изогнулась вновь на его столе и кончила со столь пронзительным звуком и выражением лица, что Федора вновь аж пробрало горячими мурашками. Он после вытянул свои мокрые пальцы, облизывая их и сохраняя её вкус как можно дольше на языке, а потом, нежно погладив дрожащее бедро Эм по внутренней его стороне, свел то с другим, обнимая их, обнимая её юбку и сверху на всё это укладываясь уставшей, слегка тяжелой головой. Когда Эм хоть чуть пришла в себя, она положила поверх его темных волос свою ладонь и, поглаживая Федора неторопливо по голове, спросила хриплым, сорванным от стонов голосом. Её слова прозвучали интимным негромким приятным шепотом, коснувшимся его ушей и его сердца. Ведь в нем слышалось явное волнение за него. — Устал?.. Фёдор бы кивнул, но голова все ещё лежала поверх юбки и бедер Эм, поэтому он негромко сдавленным от долгого молчания (если не считать тех звуков, что он вместе с ней издавал совсем недавно) голосом ответил. — Очень. И они оба понимали, что на сегодня ему уже было хватит. Что Фёдору пора было прекращать, закрывать последние документы и отправляться вместе с ней спать. Только перед этим половину этих чертовых бумажек предстояло собрать. Эм понимающе едва заметно улыбнулась с тёплым золотым взглядом. Её ладонь на его волосах не прекращала своих движений, приглаживая мягкие, чуть спутанные местами удлиненные волосы. — Только надо будет сначала всё собрать. Она тихо хрипло, но безусловно весело рассмеялась. — О, определённо, тебе нравится мучить меня… Фёдор пробормотал это, только сильнее обнимая её и пряча полностью лицо на её коленях. Эм добавила с лёгкой кошачьей опасной ухмылкой и таким же прищуром. — Будь иначе, ты бы не полюбил меня так страстно и жарко, если бы я иногда в меру не мучила тебя, Федя. С твоего же позволения. После этих слов она обняла его, прижавшись щекой к его затылку, и прикрыла глаза. Ведь лучшая пытка и вправду у неё получалась только «с» и любовью.

***

Николай сидел на коротком поводке своей эмоциональной привязанности к ней. Он никуда бы не ушёл, пока Эм была в организации, даже если бы очень захотел. Он понял, что не бросит её с первого же дня, как только её увидел…только если она сама не захочет. И то, Коля все равно не мог дать руку на отсечение, что не будет следить за ней исподтишка и перестанет присматривать… Он очень её любил. Просто безумно сильно. У Гоголя часто все в груди разрывалось, вытягивалось, будто жилы, а потом заново спутывалось от желания к ней. От тех чувств, что он испытывал к ней. От их глубины и их оглушительной громкости внутри него. Иногда это было невыносимо. Но чаще всего это было прекраснее всего. Она была его красно-вишневым ярким цветом в монохроном мире. Она и только одна она. В вечера, когда она не могла быть с Фёдором, она была либо наедине с собой, либо с Колей. Он обожал бывать рядом с ней тет-а-тет. И не только когда они занимались сексом, но и когда смотрели редкие советские фильмы, которые не видели раньше. Эм привила любовь ко многим из хороших кинокартин и ему, и Фёдору ещё в доме Михаила…и если с Достом она кино смотрела теперь редко, то с Колей очень часто. Он всегда освобождал свое время и себя для неё, чтобы побыть вместе в простой уютной обстановке. — Хочешь, посмотрим сегодня «Зеркало» 1974-го года Тарковского??? И Гоголь, чуть ли не виляя от счастья косой, как хвостом, активно кивал, соглашаясь. Они сидели в темноте их общей спальни, которая была специально выделенной комнатой, в которую Эм либо приходила спала с Фёдором, либо с Колей, либо с ними обоими. Иногда они и вправду просто…спали, как ни странно, ведь на неделе, если миссий было много, вся их троица упахивалась по-страшному. Но зато потом они с поистине русским размахом и душой отдыхали на выходных, оттягиваясь вовсю, чтобы не было так жалко начинать новую неделю. В Эм от англичанки было очень мало всего…иногда Коле казалось, что было в ней что-то созвучное русской душе…какая-то внутренняя бесконечная тоска и в то же время безумство. Знал бы он тогда, что со стороны Михаила, как отца, она и была русской, многое бы встало на свои места. И Коля бы понял, почему его кровь будто тянуло старинными песнями к её, которые он слышал по ночам. Сейчас же он просто лежал у неё на коленях, свернувшись большим клубком, даже не в привычном клоунском костюме, а домашней тёплой бело-серой одежде. Коля смотрел с почти детским искренним любопытством в выдвижной экран, на который через проектор выводился фильм. Было в этом некое очарование старины…смотреть такое кино не на экране телевизора, но на экране, будто материализовавшимся из старого кинотеатра. Эм тоже внимательно смотрела фильм своими умными острыми золотыми глазами, будучи сидя в домашней белой футболке с коротким рукавом, отделанным под рюши, и в домашних шортах. Её ноги были открытыми и голыми, и потому тепло щеки прижимавшегося к ней Николая напрямую достигало её тела. Она гладила его по голове, игралась с его косичкой с ленивой улыбкой и подумывала о любви актрисы и режиссёра, снимавших этот фильм…и как он говорил об её отрицательном очаровании, прежде чем в Терехову бесповоротно влюбиться. Она усмехнулась. Интересно, у её мальчиков было то же самое? Её отрицательное обаяние тоже сделало свое дело? И, как в случае с «Зеркалом», не проявись оно, и не было бы всех их этих странных нетипичных взаимоотношений на троих, как не было бы тогда и фильма?.. Эм не знала ответа на этот вопрос, но когда Коля поднял на неё почти детский взгляд, она с улыбкой концом его же косы огладила ему нос. Он, улыбнувшись, весело фыркнул, однако потом с беспокойством её спросил. — Ты что-то какая-то притихшая сегодня… Эм, все хорошо? Эм помолчала, задумчиво глядя в лицо Николая, пока не кивнула медленно. Под её изучающими взглядами он всегда ощущал себя будто чересчур ярким жуком с необычным рисунком на панцыре, который Бронте с большим интересом рассматривала…и хоть он не был таким ничтожным и уж точно о себе в подобном ключе не отзывался, ему было приятно, что Эм каждый раз находила этими молчаливыми глазами в нем то, на что стоило смотреть. Нечто…редкое. — Ничего, — честно ответила она. — Просто думаю, как наша жизнь дальше повернётся, Коля… Федя лезет все дальше в опасные дела, а расхлебывать потом придётся нам с тобой. Да и ему тоже. — Тебя это беспокоит? — спросил он её все ещё с беспокойством и отчетливым волнением. Эм пожала небрежно плечами, хмыкнув. Она не всегда привыкла открыто проявлять слабость…хотя с Николаем себе это можно было позволить. Он себе позволял это постоянно в её присутствии. Она после вновь внимательно на него посмотрела. Её тёплая рука застыла на его белесых густых волосах. — Я просто не хочу, чтобы ты и Федя пострадали. Вот и все. Ведь я всегда выживаю, в этом моя особенность…а вот за вас двоих мне часто бывает страшно. Он внезапно искренне рассмеялся на её слова, протянув к её щеке руку и погладив по той, чем ввёл Эм в некоторого рода ступор. — Ох, Эм, милая моя Эм…не переживай. Я убью любого, кто захочет причинить тебе или нам с Достом вред. В конце концов, на то я здесь и есть. — Ты здесь не только ради этого, — почти строго и резко заметила она, после чего Коля смущённо замолчал, забавно округлив глазки. Когда Эм была такой…она ему ещё даже больше нравилась. Такая требовательная…и немного злая. — …не только ради этого, да. Прости. Эм взялась перебирать его пряди волос, словно для неё это было медитативным занятием, как гладить кота. Оно её успокаивало. Она отвела взгляд в сторону. — И все же, Коля, если я дам знак, что пора уходить и остановить его, ты мне в этом поможешь?.. Эм вновь на него прямо пристально посмотрела. Николай притих. Он некоторое время внимательно её рассматривал в ответ, раздумывая над ответом, пока не выдал его негромко: — Хорошо, Эм…я сделаю для тебя все что угодно. И Эмили, убедившись в очередной раз в абсолютной верность Гоголя ей, наклонилась и, прихватив его ласково за челюсть, поцеловала его. Быть может, будущее все ещё оставалось туманно для неё…как и моментами смысл фильмов Тарковского, — Эм их любила далеко не все, — но она была уверена, что, уйди они втроём в подполье, она нашла бы способ Доста заставить снова смотреть с ними фильмы, и им троим прожить лучшую версию их странной маленькой совместной жизни… А большего Эм было и не надо.