Судьба

      По кафе разнеслась очередная песня, спокойная и очень хорошо знакомая. Но что самое главное — хорошо подходящая под подавленное состояние Мин Тиён. Она её случайно услышала, пока бездумно листала ютуб два месяца назад в попытках чем-то занять мысли. Музыка в этом отлично помогала, потому что, подпевая, ты пытаешься угадать следующие слова и больше ни о чём не думаешь. Просто наслаждаешься этим моментом.       Тот день был наполнен тяжестью от собственноручно принятого решения, который должен был всё облегчить, но, кажется, наоборот, только усложнил. Бутылка красного вина, купленная спонтанно в супермаркете в квартале от квартиры, тоже не помогала. А эта песня, казалось, каждый раз, стоит прозвучать ей рядом, дотрагивалась до струн её души, то ли рвя их на части, то ли успокаивая их дрожь от скорой подачи сигнала для целой порции хрустальных слёз.       Тиён, помешивая одноразовой палочкой для кофе уже давно остывший латте, вслушивалась в слова в который раз. Эта песня стала её олицетворением. Если бы её спросили, что могло бы её описать, она бы уверенно сказала бы, что это она.       Она сидела в этом кафе в центре города — где-то посередине между местом её работы и домом, — уже несколько часов подряд — если быть точной, то три часа, наблюдая, как за панорамным окном менялась картинка. За это время к ней подошло где-то двадцать человек, а может быть, и больше — она не считала, чтобы скромно попросить автограф и обязательно высказать искренние восхищение её работами. Особенно последними, что были выставлены в галерее всего две недели назад.              Менеджер Сон Сиён, и по совместительству подруга Тиён, её обязательно бы похвалила за невероятные душевные картины. Оставила бы и свой восхищённый отзыв, если бы не знала, как та рыдала в голос, держа кисточки и палитру с красками в руках, сгибаясь над холстом так, словно на её плечи свалились все проблемы этого мира.       Сама же Тиён слабо улыбалась, благодаря за такой отклик на её работы. Как бы там ни было, а в них она вложила всю свою душу. Всю свою боль. Наверное, поэтому они, по сравнению со всеми предыдущими картинам, имели преимущественно тёмные цвета.       Тиён горько усмехнулась. Люди на улице постоянно куда-то спешили. А солнце, которое в позднем октябре появлялось из-за туч довольно редко, уже успело спрятаться обратно. Начинало смеркаться.       Она долго держалась. Все два месяца она упорно трудилась, почти безвылазно сидела в арт-студии, измарав все руки в акриловой краске настолько, что они уже велись под кожу, не смываясь. Она не давала себе свободно вздохнуть. Хотелось забыть, вычеркнуть все чувства и эмоции из своей жизни, впасть в апатию, но, чёрт возьми, не получалось. Тиён никогда не думала, что может столько плакать.       Легко судить о боли, когда ты порхаешь на крыльях счастья, прямо как бабочка.       Людей в кафе становилось всё меньше, ведь время близилось к закрытию, но Тиён, сидя в самом его конце, никуда не спешила. Сотрудники несколько раз подходили к ней и интересовались, всё ли в порядке и хочет ли она заказать что-то ещё, но получали заверение, что всё нормально и кофе достаточно, и просто уходили обратно за барную стойку. Они всё равно бросали на неё обеспокоенные взгляды, но больше не беспокоили, а Тиён этого было достаточно.       Сегодня был тот самый день, когда чаша терпения переполнилась окончательно. Ей надо было время на то, чтобы поностальгировать, податься в край своей меланхолии, которая так давно не посещала её в таком количестве.       Бабочка, летящая к огню, думает только о его необычайной красоте, которая насыщает её эмоциями, и никак не о своей безопасности.       Телефон, лежащий на краю стола, вдруг засветился, заставляя обратить на себя внимание, и Тиён бросила на него незаинтересованный взгляд, заметив, перед тем как экран погас, сообщение от Сиён, которая беспокоилась о том, в студии ли находилась Тиён. Потому что туда должны были привезти опаздывающий товар из-за пробок на трассе из Пусана в Сеул. Судя по словам водителя — там была сильная непогода, которая размыла дороги.       Идти никуда не хотелось, но выбора не было — самой Сиён в городе тоже не было, потому что ещё вчера она уехала с мужем и малышкой Моён в Тэгу на день рождения своей мамы. Ни у кого другого, работающего в её студии, рабочее время не шло после шести вечера. Сейчас на часах было уже около девяти.       Тиён, так и не притронувшись к ранее оплаченному напитку, поднялась с места, пододвинув стульчик к столу. Она подхватила с соседнего стула пиджак, не забыв захватить телефон, попрощалась с улыбчивыми сотрудниками и вышла на улицу. Там её сразу обдало холодным потоком ветра, и она, набрав полные лёгкие кислорода, двинулась в сторону студии пешком. Передвижение под стать её настроению.       На улице уже почти никого не было, что объяснимо — небо затянуло тёмными грозовыми тучами, которые порой сверкали вспышками молний и обдавали землю громкими звуками грома. Непогода из Пусана двигалась в сторону Сеула, что, вероятно, пугало людей. Сама Тиён никогда не боялась грозы, та, наоборот, её завораживала, поэтому она не чувствовала страха и уверенно шла по тротуару, пока мимо проезжали редкие машины, за рулём которых были наверняка спешащие домой, в укрытие, люди.       Тиён прошла приблизительно половину своего пути, когда на её голову упала первая холодная капля дождя. Она остановилась и подняла голову. Хватило буквально пары секунд, и на весь город обрушился ливень. Настолько сильный, что стоял стеной. Тиён только и успела, что поражённо вздохнуть, как промокла до нитки.       Тёмно-каштановые волосы, заколотые на затылке крабиком с выпущенными передними прядками, сразу же обрамили худое бледное лицо. И Тиён была совсем не мерзлячкой, но её зубы от холода начали стучать друг о друга — её наряд, состоящий из блузки с корсетом и юбкой, никак не сопутствовали теплу, как и накинутый на плечи пиджак. Тиён облизала искусанные губы и пошла дальше. В чёрных туфлях начало неприятно хлюпать.       Даже когда вся жизнь идёт по белой полосе, хотя бы одна чёрна точка всё равно встанет на пути. И эта крохотная трудность может, как айсберг, потопить Титаник, забрать у тебя весь смысл дальнейшей жизни.       Сегодняшний выматывающий день, который она почти целиком провела на закрытой пресс-конференции для художников, должен был закончиться чем-то таким. Ведь всё шло хорошо и по плану. Последние два месяца всегда так. Потому что ей не надо нервничать, что она не успевает закончить картину в срок; не надо злиться за то, что что-то не получается и придётся переделывать заново, потому что спешишь домой; не надо чувствовать вину за то, что надо остаться на работе дольше или вообще на всю ночь.       Но почему от этого не легче?       Сейчас дома никто не ждёт, там пусто, тихо и холодно. Она за все эти два месяца была там от силы раз пять, предпочитая просто оставаться в студии. Среди живых картин.       Тиён подошла к зданию ровно в тот момент, когда к нему подъехал небольшой автобус, за рулём которого был уже знакомый ей водитель, не первый раз перевозящий товар. Он был немного удивлён её видом, наверное — думалось Тиён, — брошенной на улицу собаки, но Тиён старательно игнорировала этот взгляд. Она отмечала в блокноте, взятом в тумбочке в её кабинете, все материалы, которые мужчина заносил внутрь.       Как только всё оказалось внутри и проверено на точное количество и надлежащий вид, они распрощались. И хоть Вон Джиён предложил подвезти её домой, Тиён отказалась. Тот пожал плечами и, пожелав удачи, уехал, оставляя её саму в окружении приоткрытых коробок.       Решив, что с ними она разберётся уже завтра, потому что голова попросту отказывалась работать после тяжёлого дня, она вернулась в свой кабинет, чтобы положить блокнот обратно. Небольшая, но уютная комната была полностью светлой, состоящей из белого, светло-серого и бежевого цветов, а её стены увешены несколькими картинами, которые сейчас были прикрыты белыми тканями. Уже уходя из кабинета, она остановилась у одной, всматриваясь в её центр так, словно видела нарисованное через ткань.       Её глаза наполнились слезами — их, ещё невыплаканных, было столько, что казалось, тот ураган за окном — их олицетворение. Тот ливень — её слёзы.       Тиён, тяжело выдохнув, вышла, громко хлопнув дверьми. Она не заметила, но от резкого порыва воздуха плохо держащаяся ткань соскользнула и упала на пол, открывая картину. На той был изображён человек. Мужчина в профиль. Нарисован карандашом, казалось, небрежно и на скорую руку, но очень красиво, передавая каждую черту, давая представить его лицо перед собой, словно в реальности. Каждая мимическая морщинка у глаз от яркого смеха, ямочки от кроличьей улыбки на щеках и даже трещинки на сухих губах.       Каждый, кто посмотрел бы на это творение, мог бы сказать, что в него вложены чувства.       Сиён, каждый раз оказываясь в кабинете, смотрела на закрытые картины и не могла скрыть дрожи. Она помнила, как не единожды была незамеченным в проёме двери свидетелем их создания.       Волосы Тиён уже успели подсохнуть за время пребывания в студии, и сейчас они принимали истинную форму — кудряшки, которые она сегодня утром усердно выравнивала. А одежда неприятно липла к худому, но стройному телу. Но Тиён не обращала на это внимания и, закрыв здание, двинулась по дороге обратно.       Дождь не утихал ни на минуту. По дороге уже бежала, кажется, целая река, а на тротуаре собирались огромные лужи. Погода продолжала бушевать, прямо под стать состоянию Тиён.       На часах уже наверняка было около десяти вечера, но она не спешила проверять. Ей это было незачем. Хоть глаза уже и слипались от усталости, Тиён знала, что уснуть ей вряд ли удастся быстро. В последнее время она подолгу ворочалась в кровати и засыпала аж после полуночи, чтобы проснуться в пять утра и просто втыкать в потолок.       Подруга и родители не задавали ей вертящийся на языке вопрос, хотя он висел над головой Тиён, как дамоклов меч. Она и сама уже устала крутить его в голове. Та работала, как мясорубка для её израненного сердца. Было бы легче, если бы она могла винить кого-то в этом. Винить себя тяжелее в разы.       Кому же стало легче от её решения?       Зёрнышко сомнения разрасталось, становилось полноценным растением, которое, как ханакахи, убивало её изнутри.       Сзади послышался рёв мотора и громкие брызги воды, ровный поток которой разрушали колёса машины. Дальний свет от фар светил дальше Тиён, и она непроизвольно обернулась, тут же прищуриваясь от резкости света, бьющего ей прямо в глаза, в этой темноте. Машина замедлилась, может быть, чтобы её не облить, хотя это было глупо — она и так промокла с головы до пят. Но только спустя минуту Тиён поняла, что не это было причиной.       Она всмотрелась в боковое окно подозрительно знакомой по виду BMW — это галлюцинация или она действительно заметила на капоте выцарапанное сердечко, закрашенное красной краской? Перед глазами, словно флешбеком, пролетело воспоминание, в котором она выцарапала его половинку своей шпилькой для волос, а после с широкой улыбкой обернулась к обнимающему её со спины мужчине, чтобы тот закончил рисунок.       Она моргнула, и этот кадр рассеялся перед глазами, как и не было. Было другое. Наклонившись с водительского сиденья к пассажирскому, на неё смотрел Чон Чонгук. Значит, не ошиблась.       Несчастное мгновение длилось, казалось, так долго, что Тиён успела почувствовать, как быстро у неё забилось сердце и как бешеный пульс бил в голове. Она, кажется, даже не дышала.       Машина проехала мимо, и Тиён сглотнула тяжёлый ком, вставший поперёк горла. Она сбилась с шага, из-за чего слабо державшийся на плечах пиджак начал сползать, и она резко ухватилась за его лацканы, удерживая у груди, смотря вслед чёрной BMW. Сейчас она чувствовала себя такой жалкой.       Чёртова надежда, вспыхнувшая в её груди, прямо как звёздочка, тут же потухла. И она за неё себя сейчас так корила, что не смогла бы это выразить это ни словами, ни мазками на чистом холсте. Эта боль была физически ощутима, словно та медленно ломала ей кости. Хотелось просто рухнуть на землю и прикрыть руками лицо, чтобы зарыдать, как ребёнок.       Судорожный вздох вырвался изнутри, когда перед размытым взором машина остановилась в пару метрах впереди, замигав фарами. Тиён остановилась, словно не верила глазам. Она настолько вымотана эмоционально, что банально не верила, что это не её воображение разыгралось. Может, это и вовсе не Чонгук был и не знакомая каждым своим миллиметром машина.       Двери с пассажирской стороны приоткрылись в приглашающем жесте, словно опровергая все её мысли. Тиён промогалась намокшими ресницами, на которых была дорогая, а оттого и стойкая тушь, которая сохраняла её макияж и продолжала подчёркивать выразительные, затянутые последние два месяца тоской, глаза. И только после рванула вперёд, усаживаясь на сиденье, закрывая за собой двери машины, которая тут же двинулась с места.       Ей не надо было смотреть в сторону водителя, чтобы понять, что перед ней действительно был Чонгук и никто другой. В салоне витал до боли знакомый запах цветущих орхидей. Она неосознанно закусила нижнюю губу, прокусывая едва ли не до крови. Тишина нарушалась только работающей на всю печкой. И напряжение можно было буквально резать ножом.       Тиён чувствовала, как кончики её пальцев покалывало от нервозности, которая сейчас превысила свой лимит. В голову лезли навязчивые воспоминания. Кажется, они брали начало с две тысячи девятнадцатого года. То есть им уже пять лет — ровно завтра.       Тиён казалось, что ей перекрыли воздух. Она не могла ни на чём сосредоточиться, поэтому пустым взглядом смотрела на работающие дворники на лобовом стекле. Сколь времени длилась их поездка и куда они вообще ехали — всё прошло мимо, но она успела достаточно согреться и даже перестать дрожать.       Она успокоилась. В конце концов, это Чон Чонгук. Она знала его, казалось, всю жизнь, а не долгих счастливых пять лет. Всё, что было до две тысячи девятнадцатого года, и эти два месяца просто меркли перед ними.       Машина плавно остановилась. Фары погасли. Дворники тоже прекратили движение. А дождь продолжал лить, барабаня по стеклу так, что за ним всё расплывалось. Тиён не было на чём остановить внимание. Едва ли найдя в себе крупицы смелости, она повернулась в сторону водительского сиденья и тут же задержала дыхание.       Чонгук смотрел прямо на неё, не моргая чёрными, как смоль, глазами. В полумраке они казались ещё темнее. Губы поражённо приоткрылись, выпуская наружу её прерывистое дыхание. Кажется, Тиён только сейчас осознала, что это действительно Чонгук перед ней. Двух месяцев хватило, что уверить себя в том, что он просто игра её творческого воображения. Ведь все творческие люди безумны, да? Как и влюблённые.       Что-то внутри сломалось. Под тяжестью переполняющих эмоций.       Ей уж легче точно не было. И, судя по Чонгуку, а она его знала и читала, словно себя саму — ему тоже.       Вина, казалось, начинала давить ещё сильнее.       Но никому, на самом деле, не было до неё дела. Вина тут никак не могла помочь. Съедать себя не было смысла. Единственный выход — это действовать.       Именно поэтому Тиён потянулась вперёд, радуясь, что не пристегнулась до этого, будучи в каком-то трансе. Чонгук, словно думая о том же, о чём и она, потянулся следом, сливаясь с ней в безумном поцелуе. В нём море невысказанных слов. Но говорить как раз таки не хотелось.       В голове крутилось множество фраз, и что из этого должно было быть озвученным первым?       Мне жаль?       Прости?       Я виновата?       Я сглупила?       Тяжело от одной только мысли, какую боль принесут эти слова Чонгуку, который и без того, она уверена, в ней купался.       Словно и не было тех двух месяцев в разлуке. Тиён улыбнулась в этот мокрый, но нежный поцелуй — губы Чонгука были такими же потрескавшимися и сухими, но всё равно такими родными. Дыхание спирало от того, как она соскучилась по касаниям мужчины, который сейчас гладил пальцами её щёки, что медленно возвращали свой розовый оттенок.       Она едва сумела оторваться, несмотря на весь внутренний протест. Сердце ныло, не желая прерываться, но Тиён чувствовала, — знала, — что должна была что-то сказать. Сейчас, пока не стало поздно.       Она не знала, откуда брался поток этих слов, похожих на очередную её истерику в одиночестве, но не собиралась останавливаться. Голос был хриплым то ли от долгого молчания, то ли от холода, то ли от чувств, а может быть, от всего разом, но на это было всё равно.       — Чонгук, я люблю тебя. Безумно люблю, — она зарылась руками в свои волосы, словно сумасшедшая в безумии. Но она просто вымоталась без Чонгука. Ужасно. Настолько, что специалисты в области психологии, наверное, спокойно могли бы ставить ей диагноз «депрессия». — И я пыталась не быть эгоисткой. Правда пыталась. Но, чёрт, я просто не могу без тебя, понимаешь? Не могу! — смотря прямо в глаза, захныкала та. — Просто… не могу, — обречённо и тихо выдохнула Тиён, опустив голову, мигом потеряв все силы, пока по щекам беспрерывно бежали ручейки прозрачных горьких слёз.       Её подбородка коснулись ласковые пальцы Чонгука, которые заставили посмотреть на себя. Тиён дрожала, как осиновый лист, и Чонгуку было физически больно на неё смотреть. Он-то отпустил её с надеждой, что принятое ею решение действительно ей нужно и пойдёт на пользу. Что она перестанет разрываться и терять яркий свет своих глаз.       Какое оправдание сойдёт им за правду?       — Так будь эгоисткой. Я тебя о другом и не прошу, — прошептал Чонгук, видя, как Тиён сразу же замолчала, пытаясь, наверное, осознать, что это значило. — Просто будь эгоисткой и будь со мной рядом, — озвучил сокровенную просьбу мужчина.       — А как же ты? — взвыла Тиён.       Ей было больно каждый раз, когда приходилось выбирать работу, а не Чонгука. Хотя это был выбор без выбора. Творчество — это не то занятие, которое ограничено временем. Оно всегда зависело от вдохновения.       А то, на самом деле, всегда зависело от Чонгука.       Когда Тиён была счастлива, то писала картины яркие и кричащие о её счастье. А когда была несчастна — тёмные и унылые, которые поглощали души людей, заставляя проникнуться её горем.       А сам Чонгук никогда не говорил что-то против, наоборот — приходил в студию с едой и сидел с ней в тишине рядом до поздней ночи, наблюдая за её вдохновением, которое так и искрилось. А оно было из-за подаренного мужчиной утром плюшевого мишки или ласкового поцелуя в нос перед сном.       Может быть, она сама придумала себе, что ему это не нравится, что ему не комфортно? Может быть, она сама себе навязала вину? Она ведь не спросила Чонгука, а сама поставила точку в отношениях, даже не пояснив свой уход как следует. Страшно признавать, но, наверное, ей было проще чувствовать вину, чем пытаться найти выход.       — Я тоже буду эгоистом, больше не позволив тебе уйти, — проговорил Чонгук, снова примыкая к её устам. Она сразу же ответила на поцелуй, который с каждой секундой становился всё требовательней и глубже.       У Тиён от такого положения начинала затекать шея, поэтому она, раздражённо выдохнув, скинула с плеч пиджак, а с ног — туфли, и аккуратно, чтобы не удариться спиной о руль, перебралась на бёдра мужчины. А тот, не отвлекаясь от покусывания её губ, опустил сиденье ниже, чтобы было удобнее, после чего уложил ладони на её талию, слегка сжимая.       В салоне становилось душно и жарко, из-за чего окна начали запотевать изнутри, но им было всё равно, потому что они безумно скучали.       И оба договорились быть эгоистами.       — Это напоминает мне наш первый раз, — мазнув губами по губам, прошептала Тиён, поглаживая пальцами затылок мужчины.       У них всё с самого начала пошло не по шаблону.       Тиён, ещё будучи студенткой, учащаяся на менеджера, куда её устроили родители, потому что сама она понятия не имела, чего хотела, была немного бунтаркой, со своим, не вписывающимся в рамки виденьем мира. В тот день, в конце октября, она поспорила с надоедающим ей всем таким правильным одногруппником и, к сожалению — или к счастью? — проиграла.       Выполняя его желание, рисовала что-то типа граффити на стене заброшенного дома. А Чонгук, возвращающийся со своей смены в полицейском участке на патрульной машине, которую ему его начальник одолжил, ведь автобусы уже не ездили в такое время, а своей машиной он ещё не обзавёлся, ту увидел.       Задержал по обвинению в вандализме, надев наручники, усадил рядом и повернул обратно в сторону участка. Кто же знал, что поучительная тирада мужчины перерастёт в уверенную перепалку о самовыражении и его правильности, которая приведёт к сильному искрящемуся напряжению, которое выльется в конечном итоге в неконтролируемое обоюдное сексуальное желание.       Это было неправильно, но их, стонущих друг другу в рот от удовольствия, которое их пробивало от каждого движения и касания, это уже не интересовало.       Благодаря Чонгуку Тиён познала талант к рисованию, ведь это он не посадил её в обезьянник, а повёз в круглосуточный магазин, где было всё и даже больше, и накупил разных художественных принадлежностей. Именно он выделил ей комнату в своём доме, где она свободно могла рисовать ночи напролёт.       Всё закрутилось как-то быстро и необычно. Они не обговаривали статус их отношений. Тиён просто иногда приходила к нему домой после учёбы, которая с каждым днём вымораживала всё больше. Просто иногда рисовала всё, что взбредало в голову. И они иногда просто до умопомрачения занимались сексом.       Тиён спустя два месяца бросила менеджмент и перевелась на художественный факультет. Между ней и Чонгуком тоже что-то поменялось. Та страсть, которая их стремительно захватила, перерастала во что-то куда-более глубокое, и отмалчиваться не было смысла.       Как-то во время очередного захода их марафонного секса, потому что они просто не могли насытиться друг другом, она призналась, что влюбилась. Не была на сто процентов уверена, какая реакция будет у мужчины, но всё равно рискнула и призналась. Чонгук, что сходил по ней с ума не меньше, конечно же, ответил.       Их отношения стали официальным как раз под самый Новый год.       — Обновим воспоминания? — улыбнулся Чонгук, и Тиён ответила тем же, прежде чем снова поцеловать с ещё большей пылкостью.       Их секс всегда был везде, только казалось, что не на кровати. То в полицейской машине, то на столе, пока рядом на плите готовилась еда, то на устеленном коврами полу в её студии после шуточной борьбы, измазавшись в краске. Их не волновало ничего, кроме друг друга. Сейчас тоже.       Чонгук начал медленно спускаться поцелуями к её шее, пару раз прикусывая, оставляя метки, на которые она, бывало, раньше куксилась, но сейчас была только рада. Ей хотелось, чтобы хоть что-то недолго после напоминало ей о произошедшем воссоединении.       Чонгуку слух ласкали её тихие стоны вперемешку с томными выдохами. Что-то было особенное, интимное и сокровенное в том, что их никто не слышал. Им не надо было кичиться тем, что они есть друг у друга на зависть бесящим одиноким соседям или просто чтобы этим показать и доказать, какие они хорошие любовники. Их удовольствие не измерялось в громкости стонов.       Да и зная их страсть к необычным местам для занятия любовью, тихий секс был как раз впору. Разоблачение им не грозило и сейчас в том числе, ещё и учитывая, что за окном была гроза. Слегка раскачивающаяся машина могла бы привлечь внимание, но на улице сейчас вряд ли кто-то был, не говоря уже об этом тёмном переулке.       Чонгук нырнул руками под её юбку, сжимая большими руками бока Тиён, пока она немного дёрганными движениями расправилась с ремнём на его брюках. Он помог ей немного приподняться, чтобы помочь снять нижнее бельё, и не смог удержаться от ухмылки, когда оно оказалось полностью мокрым.       — Молчи, — тут же выдавила из себя Тиён с непонятно откуда взявшимся смущением. С Чонгуком она была как спичка, возбуждалась по щелчку пальцев и порой даже шутила, что становилась каким-то Ниагарским водопадом, поэтому насквозь мокрое бельё не было чем-то удивительным. Ну а Чонгуку это льстило, что он и демонстрировал.       Он потянулся к бардачку, чтобы под всем барахлом найти старую пачку контрацептивов, которые он покупал ещё до их расставания и которыми, конечно же, не пользовался. Ему откровенно было не до секса и даже не до самоудовлетворения толком, если быть честным. Всё, что он делал, это сутками сидел на работе, отдав все свои выходные коллегам, которые были не прочь, и вкалывал, забывая про еду и всё остальное. Это помогало не думать.       Правда, никак не скучать.       И если бы сегодня начальник принудительно не отправил его домой, то, наверное, они бы не пересеклись.       Пока он справлялся с упаковкой, Тиён, выцеловывая его шею, высвободила из тисков штанов и боксеров его венистый член, неспешно двигая по нему рукой, слушая хриплые вздохи на ухо. Надев презерватив, Чонгук помог Тиён немного приподняться, чтобы, осторожно придерживая твёрдый ствол, войти в нутро девушки, сначала наполовину, давая привыкнуть после долгого отсутствия секса, а после и полностью, до основания, усаживая обратно на бёдра.       Тиён не сдержала очередного стона, смотря прямо в глаза Чонгука, смотревшие в ответ. Она скучала по этой близости. Не столько по физической, сколько по эмоциональной.       Их губы снова слились в поцелуе, а языки сплелись в безумном танце, вместе с тем как они начали двигаться в унисон друг другу. Толчки, сначала медленные, неспешные, в ритм их пока ещё вполне себе стабильному дыханию, с каждой пройдённой минутой начинали сменяться на более резкие и хаотичные.       Им хотелось то ли растянуть этот момент, то ли поскорее достигнуть пика. Тела пытали и нагревали собой воздух, из-за чего казалось, что дышать становилось нечем, но они не прекращали целоваться, испуская стоны наслаждения в рот друг друга.       Чонгук не прекращал водить ладонями, забравшимися под одежду, по любимому телу: вдоль спинных позвонков, по рёбрам и груди, не забывая задевать соски, и по бёдрам. Ему безумно нравилось собирать всю её дрожь и мурашек. Тиён же сжимала то его торс с хорошо выделенными кубиками пресса, которые тот усердно вырабатывал на тренировках, то его взмокшие волосы, зная, как ему всё это нравится.       Их стоны, вздохи, звуки хлюпанья естественной смазки и шлепков тел заполнили всё пространство, разбавляемое только шумом дождя. Но ничего из этого их не смущало, наоборот, только сильнее раззадоривало желание отдать другому только больше.       Тиён всегда была реалисткой, тем не менее она готова была поверить в судьбу. А как иначе можно было назвать Чонгука, появившегося в её жизни? И как только она могла собственноручно отказаться от него? Несусветная чушь и глупость.       По щекам покатились слёзы.       — Я люблю тебя, — прозвучало от них одновременно тихим сокровенным шёпотом, после которого в глазах на мгновенье потемнело, и они тут же неистово задрожали, содрогаясь в совместном оргазме.       Они жадно глотали необходимый воздух, касаясь опухших, покрасневших и потерявших чёткий контур губ друг друга, столкнувшись при этом лбами. Смотрели в глаза, где зрачки обоих расширились настолько, что готовы были поглотить собой всё.       Чонгук поднял руку и осторожно стёр с её щёк солёные слёзы, и Тиён облегчённо улыбнулась.       — Никогда больше не хочу быть без тебя, — призналась Тиён. Ей хватило, и больше такого не хочет. Она, казалось, готова была в какой-то момент, просто идя по мосту, спрыгнуть с него от того, как сильно её колотило без Чонгука в её жизни.       — Никогда больше и не отпущу, — тут же заверил мужчина. — Выйдешь за меня? — внезапно спросил Чонгук, вместе с тем как сильно загремел гром, заставив Тиён вздрогнуть.       — Да ты романтик, делать мне предложение, всё ещё будучи внутри меня, — как-то даже неверяще усмехнулась Тиён, шмыгая носом. Чонгук не спешил выходить, зная, что Тиён не любила чувствовать такую резкую пустоту, будучи очень чувствительной. — Если наши дети когда-нибудь спросят, каким было предложение, давай соврём, ладно? — едва сдерживая смех, проговорила она.       — Договорились, — с улыбкой кивнул Чонгук.       — И да, я согласна, — закусив губу, довольно ответила девушка. Чонгук тут же примкнул к её устам, скрепляя их обоюдное желание стать семьёй. Через пару минут Чонгук аккуратно выскользнул из тела Тиён и, завязав полный презерватив, положил его в найденный пакет в бардачке, чтобы после выбросить. Они быстро привели себя в порядок. — Поехали в студию? У меня появилось вдохновение, — заискивающе выдала Тиён, усаживаясь обратно на пассажирское сиденье.       — Только если у тебя есть там запасная одежда и ты примешь тёплый душ, — поставил условие мужчина, беспокоясь, что прогулка под холодным дождём могла обернуться в простуду. Он знал, что в арт-студии была душевая комната, но не мог быть уверен, что какие-то сменные вещи остались.       — Отлично! — радостно выдала Тиён, соглашаясь, и Чонгук, вздохнув, завёл машину и, повернув в нужную сторону, поехал.       Ночь сменилась утром, а гроза солнышком.       Сиён, которая вернулась утром на день раньше, чем планировала, из-за беспокойства за подругу, которая не брала трубку и не отвечала на сообщения, увидев их на небольшом диване, спящими в обнимку, не могла сдержать наливающихся на глаза слёз. И уже закрывая двери, чтобы их не потревожить, обратила внимание, что картины на стене, на которых так или иначе изображён Чонгук, уже открыты.       И среди множества всех этих картин висела одна новая, которая положила начало всей истории: пара, где Тиён в наручниках сидела верхом на бёдрах Чонгука, неистово и страстно целующаяся в машине, сверху на которой специально отключённая полицейская мигалка, пока за окном были видны очертания начинающегося дождя.