Крик полетит к небу

В холодном помещении лаборатории, скрытой в тени старых зданий Берлина, царила мертвенная тишина. Стены, обитые серым металлом, впитали в себя страх и ужас, что витали в воздухе, словно тяжелая дымка. За окном дождь неумолчно капал по стеклам, создавая зловещую мелодию, напоминающую о трагедиях, разворачивающихся за пределами этого зала. Место, получившее свое название благодаря своим бесчеловечным экспериментам, называлась "Афенхаус" (От немецкого "Affenhaus" что значит обезьянник) Фридрих Штайнер, молодой научный работник, стоял перед столом, заставленным инструментами, которые, казалось, были придуманы не для лечения, а для причинения страданий. Его руки дрожали, когда он касался холодной стали, но в глубине души боролся с противоречивыми чувствами. Фридрих не всегда был таким – он мечтал о великой науке, о том, как можно спасти жизни. Но война перекрутила его стремления, превратив их в инструмент для изучения жестокости. Снаружи шум танков и лязг сапог обозначали суету и хаос войны, но здесь, в лаборатории, время будто остановилось. Он знал, что на другой стороне двери находятся люди – захваченные, истощенные, унесенные в мир зловещих экспериментов. Каждый день Фридрих погружался в мрак, теряя себя и свою человечность в именах и цифрах, которые были его подопечными. "Мы делаем это ради науки", – повторял он себе, но эта мысль не утоляла муку совести, которая с каждой минутой становилась все более невыносимой. Что-то внутри него трещало, как старый пол на чердаке. Он мог открыть дверь и стать свидетелем тех ужасов, которые он помогал осуществлять, мог бы остановиться. Но каждое утро он возвращался на свое место, как будто кто-то невидимый держал его в плену. В тот холодный ноябрьский вечер, когда небо окрасилось в мрачные оттенки серого, Фридрих решил, что должен сделать выбор. Выбор между бездной, в которую его втянула война, и возможностью вырваться на свободу, чтобы вернуть себе потерянные идеалы. Но как можно бежать от того, что стало частью тебя самого? Вопрос, который мучил его, был лишь началом долгого и тернистого пути к истине. Фридрих стоял, крепко сжимая в руках скальпель. Сердце стучало в бешеном ритме, а дыхание вырывалось с трудом. Стены вокруг него словно сжимались, и в ушах накатывался шум, который, казалось, был результатом внутренней борьбы. Каждый его шаг к этому моменту был заражен предательством – предательством собственных идеалов, собственной человечности. Когда его переводили на эту должность, он не подозревал, что станет частью машинного механизма, который творил ужас. Его научные достижения, ранее стремившиеся к исцелению, теперь служили лишь для того, чтобы обосновать насилие, которое разгорало сердца этих четырех стен. – Фридрих, времени у нас в обрез, – произнес голос руководителя лаборатории, старшего врача Альберта Кранига, его глаза сверкали как сталь. – Мы должны получить данные как можно скорее, без анестезии. Это экстренный случай. Фридрих взглянул на человека, привязанного к столу. Его глаза были полны страха и непонимания, и в этот момент Фридрих вновь ощутил ту разницу между ними: он был здесь по собственной воле, решая, насколько далеко готов зайти, а этот человек – просто жертва системы, беззащитная пешка в игре, которую они играли. – Но… – начал Фридрих, но слова застряли в горле. Он знал, что любое возражение может стоить ему работы, а возможно, и жизни. Словно заманчивый морок, мысль о побеге вновь пронеслась в голове, но она была слишком далека. Страх перед последствиями парализовал его. Вспышка памяти о том, кем он был прежде, вернулась к нему: статный, полный надежд студент, с мечтами о спасении людских жизней. Он хочет снова почувствовать эту искру. Но откуда взять силы? Как выбраться из этого круга? Каждый раз, когда он пытался взглянуть внутрь, его охватывал ужас. Стальные инструменты, готовые к действию, приковывали его к месту. – Время, Фридрих! – прервал его раздумья Краниг, подталкивая его к работе. – Мы не можем позволить убийству закончиться без необходимых данных. Он поднял скальпель, холодный и зловещий, и, уставившись на беззащитного мужчину, почувствовал, как у него вдруг засосало под ложечкой. Каждая клетка его тела протестовала. В этот момент он наконец понял, что в его руках находится не только инструмент; это был символ его грубой силы и власти над жизнью и смертью. – Я не могу, – выговорил он, словно издавая последнюю просьбу о спасении. Но Краниг лишь усмехнулся. – Ты не имеешь права. Каждый здесь — часть нашей миссии. Мы должны знать, как тело реагирует на боль. Это необходимо для науки! Фридрих вдруг вспомнил слова своего отчима: «Наука — это не просто знания, это ответственность». Эта память словно пламя разгорелась в нем, сжигая страх и неуверенность. В этот миг он понял, что оставаться здесь — значит стать частью бездны, убить в себе того, кем он хотел быть. На его глазах шли часы, и он знал, что это его последний шанс. Он опустил скальпель, и с дрожащим голосом произнес: – Нет… Я не буду этого делать. Лаборатория замерла. Глядя на Кранига, он ощутил, как его слова размывают печать, предначерченную войной. Возможно, это было начало его борьбы, не только за свою жизнь, но и за жизни других. Фридрих не успел осознать, как его рука вновь подняла скальпель. Внутренняя борьба разразилась на его сознании подобно буре: плечи сжимались от напряжения, а в сердце разрывалась надежда. Мозг кричал «Стой!», но тело, под давлением авторитета и подчиненности, сделало шаг к ужасному решению. Как только лезвие коснулось кожи, времени словно не стало. Выражение страха на лице привязанного человека затмилось в размытых тенях. Фридрих чувствовал, как холодный пот катится по его лбу, как будто каждая капля была предательством. Ему показалось, что мир замер, в воздухе витала страшная тишина, за исключением его собственного дыхания, которое звучало как подготовка к неизбежному. Когда он сделал надрез, бедный еврей закричал он боли, но Фридрих все равно продолжал резать, он уже резал руку. Он не хотел смотреть в глаза жертве, зная, что в них отразится его собственная ненависть к себе. Сосредоточив внимание на процессе, Фридрих заставил себя забыть о моральной стороне своих действий. «Это необходимо для науки», – шептал он себе, как заклинание, чтобы отвлечься от терзаний совести. Пока острый край лезвия пересекал кожу, душераздирающий крик раздался в пустом помещении, немец знал что ему было больно, но ему надо было выполнять работу, поэтому он уже сделал прорез по руке, и продолжал дальше. Фридрих ощутил, как волна ненависти к себе окутала его, и вместе с ней пришла ясность: он стал частью этого кошмара, частью бездны, из которой не выберется. Каждый ритуал вскрытия был, как чаша, наполняемая гнилым невыносимым чувством. Краниг стоял рядом, безжалостно наблюдая за происходящим, его глаза искрились от восторга и власти. Он не собирался умирать на этом пути. Он знал, что других путей нет, что обучение на страданиях будет стоить дорого, но наука останется на первом плане. Фридрих продолжал, но каждый новый рез становился все труднее. Его руки дрожали, и на скальпеле скапливалась кровь, которую он не мог видеть, но чувствовал. Каждый раз, когда он касался плоти, он понимал, что уничтожает не только тело его жертвы, но и душу свою. Когда эксперименты завершились, и пациенту уже вводили внутримышечно стрептомицин, тишина вновь окутала лабораторию, Фридрих ощутил порыв дикой ярости. Он склонился над столом, его руки опустились, оставляя скальпель на поверхности. Он не смог подавить стон, вырвавшийся из глубины его души, осознавая, что теперь не может отойти назад. Теперь он был частью системы, частью этого зла, и ничто не могло искупить грехи, совершенные здесь. В поисках оправдания, он знал, что сам стал участником этого бесконечного цикла боли и страдания. Но в голове разрывались мысли о будущем. Как жить с этим? Взгляд Кранига, полный презрения и ожидания, заставил Фридриха вновь ощутить давление окружающего мира. Это была не только война. Это было уничтожение самого себя. Сколько еще людей он должен будет подвергнуть этому? На его плечи легла тяжесть неизбежного, и в этот момент он осознал, что не сможет сделать шаг назад, что уже поздно. В этот момент, среди хаоса и ненависти, он потерял себя окончательно, став лишь теней своего прошлого. Фридрих вышел из лаборатории, его шаги, казалось, отдавались в звучной тишине коридоров. Каждый звук — шаг, шорох халата, вздох — казался оглушительным. Его мозг переполнялся хаотическими мыслями, но среди них не было и мысли о побеге. Он не искал выхода, не пытался скрыться от этого кошмара. Вместо этого его внимание сфокусировалось на той жестокости, с которой он только что столкнулся. Коридоры были холодными, и каждый метр, пройденный им, словно отдалял его от любой надежды. Внезапно он услышал крики и стоны — это не были обычные звуки, это были голоса, полные паники и отчаяния. Он знал, что в других кабинетах развертывались аналогичные сцены. Фридрих замедлил шаг, колоссальный страх сжимал его сердце в железные тиски. Он подошел к одной из дверей, за которой раздавались пронзительные вопли. Не в силах сдержаться, он отворил дверь, и глаза его расширились от ужаса. Картина, открывшаяся его взору, была невыносимой. Комната была наполнена ярким светом, и на столе лежал человек, которого сковали ремнями. Вокруг него толпились врачи, их лица были серьезными и сосредоточенными. Каждый из них старался быть беспристрастным, но в воздухе витало нечто зловещее — впечатление от бездушной рутинной работы. Фридрих смотрел, как хирурги безжалостно отсекают руки, затем ноги. Каждый взмах скальпеля отражал насилие, с которым он уже столкнулся. Он чувствовал, как его желудок сжимается, а внутри него вспыхнула ненависть к себе. В тот момент, когда хрящи сломались под давлением лезвия, он не смог отвести взгляд. Эти звуки, эти крики не покинут его никогда. «Как они могут это делать?» — мысль пронзила его сознание. Он знал, что все здесь, как и он, были частью этой жестокой игры, но то, что он видел, было за гранью. Каждый крик стал для него болью, и он понимал, что его собственная душа осквернена. Закрыв глаза, он отшатнулся к стене, ошарашенный тем, что стал свидетелем этой бесчеловечности. Он снова и снова проклинал себя за то, что позволил этому случиться. Каждый момент, проведенный в этой лаборатории, стал темной главой, которую он не сможет стереть. Сквозь этот кошмар, он вдруг понял, что не хочет покидать это место не потому, что бы не смог, но потому, что был привязан к нему. Здесь происходила его трансформация — он осознавал, что это не просто работа, а нечто гораздо более значительное. Это была его участь, его выбор, часть его тщетной попытки понять, как человечность может так легко поддаваться тьме. Подходя к следующей двери, он вновь услыхал крики и стоны. В голове крутились мысли о том, каким образом он оказался здесь. Он не искал выхода, не каялся в своем выборе, а, наоборот, погружался в этот мир боли и ужаса. Он чувствовал себя в плену, и каждая секунда здесь была искушением. Смотря на страдания других, Фридрих осознал, что его жизнь теперь связана с ними, что он стал частью этого ужасного эксперимента не только как свидетель, но и как участник. Это стало для него испытанием на прочность, на человечность, и он не знал, что ждет его впереди. В этой бездне страха и боли он лишь мог принимать участие в этом безумии, не желая больше думать о спасении. Фридрих стоял в халате, его руки дрожали от усталости и напряжения, но внутри него уже не осталось места для сомнений. Он смотрел на черный мешок, в котором находилось тело. Это было лишь очередное доказательство того, что он стал частью этого жуткого механизма. Он уже не ощущал ни страха, ни жалости — чувствовал только холодное безразличие к тому, что его ждет дальше. С каждым шагом, который он делал по коридору, черный мешок тихо шорохал, словно сам по себе выражая протест против своей участи. Но Фридрих игнорировал это. Он знал, куда его вели — к печи сжигания, где тела становились лишь пеплом, и с ними умирали последние остатки человечности. Он не задумывался о том, что было с теми, кого они лишали жизни; эта мысль казалась ему неуместной. Вместо этого его разум занимали другие вопросы: как много таких мешков уже было переработано? Сколько людей стали жертвами этого безжалостного цикла? Проходя мимо комнат, невольные крики и стоны вновь пробуждали в его памяти неправильные ощущения, но он просто зажимал уши, будто бы пытался спрятаться от этими звуков. Это уже не касалось его; он больше не был тем человеком, который когда-то считал себя врачом, спасающим жизни. Одержимый холодным блеском печи впереди, Фридрих почувствовал, что он стал лишь инструментом в руках системы. Ему не хотелось осознавать, что данный процесс был всего лишь частью эксперимента, частью изучения предела человеческой боли и возможности. Когда он наконец достиг двери, ведущей в комнату сжигания, его рука на мгновение застыла на ручке. Он знал, что за этой дверью не было ничего, кроме безжалостного уничтожения остатка человеческой сущности. Резкий запах горелого мяса, витающий в воздухе, был предвестником того, что его ждет. Он толкнул дверь, и она открылась с громким стуком, словно пригласила его войти в ад. Внутри находилось несколько человек в халатах, которые контролировали процесс. Они даже не взглянули на него, занятые своими делами. Фридрих почувствовал, как внутри у него зарождается нечто вечное, безразличное к страданиям, которые он вынужден был наблюдать. Кинув взгляд на труп в мешке, он поднял его на плечо и шагнул вперед. Мешок оказался тяжелым, но из-за потери чувства вины он не чувствовал гнева или печали — только механическое движение. Печь была полностью открыта, и Фридрих бросил мешок внутрь, наблюдая, как он поглощается огнем. Как пламя разгорелось, внутри него возникло странное ощущение — бурлящий поток свободы, единственное чувство, которое он все еще мог познать в этом ужасном месте. Фридрих замер на мгновение, наблюдая, как тень тела пылает, как оно превращается в пепел. Это было как освобождение, и он не мог не почувствовать, что, может быть, даже на этом ужасающем пути есть своеобразный ритуал, который ведет к самопознанию. Теперь он жил в этом мире, где моральные нормы стерты, и каждая капля человечности постепенно вытекает из его души. Фридрих понимал, что больше никогда не станет прежним, и, возможно, это было даже правильно. В конце концов, было ли что-то, что стоило спасать? Фридрих стоял в халате, его руки дрожали от усталости и напряжения, но внутри него уже не осталось места для сомнений. Он смотрел на черный мешок, в котором находилось тело. Это было лишь очередное доказательство того, что он стал частью этого жуткого механизма. Он уже не ощущал ни страха, ни жалости — чувствовал только холодное безразличие к тому, что его ждет дальше.. Кинув взгляд на труп в мешке, он поднял его на плечо и шагнул вперед. Мешок оказался тяжелым, но из-за потери чувства вины он не чувствовал гнева или печали — только механическое движение. Печь была полностью открыта, и Фридрих бросил мешок внутрь, наблюдая, как он поглощается огнем. Как пламя разгорелось, внутри него возникло странное ощущение — бурлящий поток свободы, единственное чувство, которое он все еще мог познать в этом ужасном месте. Теперь он жил в этом мире, где моральные нормы стерты, и каждая капля человечности постепенно вытекает из его души. Фридрих понимал, что больше никогда не станет прежним, и, возможно, это было даже правильно. В конце концов, было ли что-то, что стоило спасать? Покинув печь сжимая в руке халат, он наткнулся на Герберта, своего старого коллегу и однажды друга, стоящего в коридоре с выражением безразличия на лице. Герберт, скорее всего, дождался завершения своей работы и теперь насмехался над теми, кто еще не сумел отпустить свои принципы. — Ну, Фридрих! Как обычно? — произнес он, явно веселый. — Как у тебя с последним экспериментом? Фридрих, замешкавшись, ответил, стараясь скрыть свою внутреннюю борьбу. — Неплохо. Убрали одного. Герберт засмеялся, его глаза светились от надменной самоуверенности. — Видишь? Вся эта мораль, все эти терзания — пустое дело. Мы здесь, чтобы делать свои открытия, не так ли? Вчера я наблюдал, как они выдирали у него глаза. Ха-ха, ты бы видел его выражение лица! Фридрих почувствовал, как мурашки пробегают по его коже. Эти слова звучали так непринужденно, как будто они обсуждали погоду. — Как ты можешь так говорить? — вырвалось у него. — Это же люди! Герберт лишь усмехнулся. — Люди? Да, и что с того? Мы делаем то, что должны. Они нам не нужны, не помогут, не спасут. Мы на пороге величия, а им лишь предстоит стать опытом. Фридрих не знал, что ответить. Герберт видел это иначе, его взгляд был полон презрения. Он был здесь больше, повидал больше, и его утрата человечности была зримой. — Я больше не могу так, — пробормотал он, нащупывая в себе хоть какое-то чувство, которое все еще оставалось. — Понятно, — Герберт безразлично пожал плечами. — Но ты будешь делать это снова и снова. Просто смотри на подопытных. Как они кричат, как мучаются. Это же прекрасно! Это наука! Фридрих, ощутив, будто время вокруг замедлилось, увидел, как жизнь его коллеги превращалась в бесчеловечность. Он осознал, что этот путь — это не просто работа, а путь к абсолютной тьме. — Возможно, ты прав. Возможно, я просто сдался, — произнес он еле слышно. И, оставив Герберта в коридоре, Фридрих ушел вглубь лаборатории, его сердце било тревогу. Он понимал, что теряет самого себя, и теперь ему нужно было решить, до какого предела он готов идти в этом бесчеловечном месте. Каждый шаг был испытанием; каждый выбор мог стать последним. Фридрих покинул коридор с печью сжигания, но его мысли продолжали метаться, как молнии в темном небе. Он противился внутреннему призыву остановиться, но в какой-то момент понял, что никакое сопротивление не изменит реальность. Вокруг него продолжался этот жуткий процесс, и бороться с ним было, как пытаться остановить смерч голыми руками. Он решил, что, возможно, проще просто продолжать работать. Пусть это будет его защитным механизмом, пусть каждый очередной шаг станет попыткой адаптироваться к этому аду, в который он сам себя уволок. Войдя в лабораторию, он натянул халат потуже, словно пытаясь закрыть от мира все свои сомнения и страхи. Лаборатория кипела на фоне постоянного шороха и многоголосицы, ее стены пропитались холодом и безжалостностью. Он был здесь много раз. На этот раз он просто выбирал испариться среди всех остальных, погрузиться в работу, как в спасательный круг. Он подошел к своему рабочему месту и увидел, что соседний стол был накрыт новым подопытным. Страхи и переживания отошли на второй план, а его любопытство, ставшее за этим временем одним из немногих движущих факторов, толкнуло его вперед. «Жизнь — в изучении», — повторял он про себя, рассматривая груду инструментов, которые его ожидали. Он улыбнулся, заметив, как вновь возвращается адреналин, когда он сосредоточился на деле. Фридрих начал готовить все необходимое для следующей процедуры, погружаясь в процесс, словно это был естественный ритуал. Он не мог не заметить, как они сами становились частью научного эксперимента; как их сущности сплетаются из теней, искрящихся через стекло лаборатории. С каждым движением он становился все более уверенным. Никаких эмоций, просто работа, неотступная и необходимая. Подходя к своему подопытному, он ощутил, что страхи и переживания рассеялись как дым. Его руки начали двигаться уверенно, как будто они были подготовлены к этой роли. Каждый удар инструмента стал для него заклинанием — мало-помалу Фридрих растворялся в процессах. Он замечал, как уходит время, его сознание работало на автомате, а тело выполняло лишь команды. Он глубоко дышал, чувствуя, как гнетущая атмосфера лаборатории начинает растворяться. И хотя в глубине души он все еще ощущал, что его жизнь и работа разрывают его на части, он упорно продолжал. Этот выбор, эта привычка — быть здесь, на этом темном, зловещем фронте науки — забрала у него право выбора. Он чувствовал себя лишь инструментом, выполняющим предначертанную задачу. К тому моменту, когда закончился очередной эксперимент, он оглянулся вокруг, глядя на своих коллег, оживленных и полных энергии. Они говорили о своих славных достижениях, о тех "потрясающих" открытиях, которые сделали в последние дни. Фридрих встал рядом с Гербертом, который теперь выглядел не так грозно, а скорее, как старый друг. — Как успехи? — спросил Герберт с легким насмешливым тоном. Фридрих просто пожал плечами. — Нормально. Мы продолжаем делать то, что нужно. — Верно! Никаких жалостей. Только вперед! Таким образом, Фридрих вписывался снова. Никаких размышлений о прекращении работы, о том, чтобы сменить курс, о необходимости найти путь к человечности. Он оставил эти идеи в прошлом, и, возможно, это было единственным способом выжить — просто продолжить идти дальше, выполняя свою работу и углубляясь в свои исследования. Прошло некоторое время, когда его разум снова вернулся к проектам и экспериментам. Он принял решение следовать пути науки, давая себе знать, что этот выбор освобождает его от моральной ноши. Фридрих запечатал свою человечность, отложил ее в стороне, и теперь готов был в полной мере отдаться делу. В этот момент он почувствовал, что сжигает свой страх, как в печи, которую он так недавно покинул, и это было единственным освещением его пути в этой темной, бездушной лаборатории. На следующий день в лаборатории царила атмосфера напряженного ожидания. Новость о предстоящих учениях быстро распространялась среди сотрудников, и никто не мог избавиться от чувства тревоги. Фридрих, поглощенный работой, не заметил, как время пролетело, но когда пришло время учений, он почувствовал пронизывающее чувство беспокойства. В открытом ангаре, недалеко от лаборатории, военные выстроили пятнадцать закованных в наручники заключенных в линию. Их лица отражали страх и непонимание, и хотя они могли ожидать худшее, широкой публике это казалось лишь экспериментом. Каждый из заключенных был задействован в процессе, который, как говорили, был направлен на изучение воздействия химических веществ на людей и врагов, чтобы продемонстрировать тактические способы применения этих технологий на поле боя. Фридрих с Гербертом и другими учеными наблюдали с расстояния, марширующие осколки кислоты и различные химикаты аккуратно расставлялись рядом с каждым из заключенных. Он чувствовал себя как на распятии, но другие коллеги вокруг него лишь возбужденно обсуждали предстоящие эксперименты с пренебрежением. — Это будет великолепно! — воскликнул Герберт, потирая руки. — Мы сможем увидеть, как реагируют разные организмы на воздействие этих веществ! Это потрясающий шанс для нашей работы! Фридрих отодвинулся от своих коллег, в голове у него боролись противоречивые эмоции. Он понимал, что это не просто работа в интересах науки, это была жестокая демонстрация силы, использующая человеческие жизни как подопытных животных. — Ты понимаешь, что это жертвы? — произнес он, чувствуя, как гнетущее чувство вины начинает пробуждаться в его душе. — Это не просто эксперименты. Это люди. — Люди? — фраза Герберта была полна пренебрежения. — Делай свое дело, Фридрих. Это просто материал для исследования! Ты не мог бы их спасти, даже если бы и захотел! Мы все здесь для одной цели! Это часть научного прогресса! Фридрих смотрел, как девять молодых мужчин, выглядящие испуганными, готовы к своей участи. В этот момент его охватила волна отвращения. Он не смог разделить нейтральность своих коллег, не мог испытывать ничего, кроме большого смятения. По сигналу военных началась процедура. Первые два заключенных, стоявшие в начале линии, завернули головы, глядя вверх, но страх уже отразился в их глазах. Средства, которые применялись, варьировались от токсичных газов до смеси химических веществ, вызывающих мутацию и тяжелые болезни. Один из заключенных упал на землю и из его глаз полилась кровь, он закричал от боли. Никто не собирался сочувствовать или тратить время на страдания других, поэтому заключенному в голову прилетела пуля. Взрывные звуки и резкие запахи разрывались в воздухе, и Фридрих, словно в парализованном состоянии, стоял с неподвижным взглядом. Он чувствовал предельное отвращение, терзающий его внутренний мир. Когда результаты начинали проявляться, заключенные падали на землю, их тела извивались от мучений, словно они были куклами, дергающимися от команд. — Смотри! — с восхищением произнес Герберт, оборачиваясь к Фридриху. — Сколько данных мы получаем! Это невероятно! Фридрих не мог прервать эту жестокую сцену, он глядел, как заключенные боролись за свою жизнь, в их глазах читался страх и ярость. Властные воспоминания о мирной медицинской практике вдруг нашли выражение в его голове, и он вновь вспомнил, кем он когда-то был: врачом, стремящимся спасти жизни, а не отнимать их. — Я не могу это больше наблюдать, — произнес он, с трудом отводя взгляд от сцены, развернувшейся перед ним. Фридрих медленно отступил от группы, чувствуя, что этот мир, который он помогал создавать, стал невыносимым. Он не мог быть частью этого, и глубоко внутри него зазвучал тот самый голос, который он пытался заглушить. Он понимал, что его время здесь подходит к концу, и, оставив карьеры и амбиции позади, он должен найти способ вырваться из этой бездны, прежде чем она поглотит его целиком. Собравшись с силами, он направился в сторону выходов, решив, что не хочет быть безмолвным свидетелем этой жестокости. Фридрих покинул ангар с чувством подавленности, но быстро заметил, что его мысли начали смещаться. Он пытался помнить ту часть себя, которая когда-то жаждала спасать жизни, но, увы, в этот момент что-то внутри него сломалось. Внезапно он ощутил, как сила безразличия окутала его, и он снова оказался на грани выбора. В этом месте, где человеческая жизнь утратила ценность, ему предложили «освежить» свои навыки. «Фридрих!» — окликнул его один из старших ученых, Гебель, чей взгляд говорил о высокомерии и уверенности. — Ты же врач, так? У нас есть особая задача для тебя. Фридрих обернулся и встретился с его проницательным взглядом. Гебель усмехнулся, словно зная, что же он собирался предложить. — Мы хотели бы, чтобы ты порекомендовал несколько способов... воздействия, — произнес он, а его глаза блестели. — Это будет, скажем так, нечто немного иное. Нам нужно, чтобы ты выбил зубы одному из заключенных, просто так. Для забавы. Убедимся, что это не заставит его страдать больше, чем нужно. Ты работаешь теперь в команде. Фридрих почувствовал, как предательский холод пробежал по его телу. Это было не просто жестокое препятствие — это была игра, извращение, в которой человечность смеялась и умирала, как если бы это были лишь игрушечные куклы. Сначала его разум боролся против этого, но потом, постепенно, в нем возникло странное чувство свободы от моральных оков, которые он так долго носил на себе. — Я не собираюсь делать это, — произнес он с усилием, но его голос звучал вдруг неуверенно. Гебель только усмехнулся и указал на еще одного военного, стоящего ближе к заключенному. Тот был обвязан по рукам и ногам, и его испуганное выражение лица было многозначительным. — Посмотри на него, Фридрих. Это же просто эксперимент, просто игра. Ты врач, это не навредит, просто сделай это. Мы должны собрать данные! Что-то внутри Фридриха сдвинулось, и он, словно потерявший контроль, подошел к заключенному. Лицо того отражало ужас и полное непонимание. Но в этот момент в Фридрихе проснулось что-то темное — он ощущал, как безразличие охватывало его душу, и границы между добром и злом начали расплываться. У него не осталось сил сопротивляться давлению. Он поднял биту, которая лежала на столе, и посмотрел на слабое лицо заключенного. Тот отшатнулся, но Фридрих не чувствовал ничего — лишь холодное безразличие. — Иди к черту... — произнес он, хотя и знал, что это не имело смысла. И затем ударил. Звук удара отразился в ангаре, эхом отзываясь в его голове, кровь вместе с 4 зубами вылетела в левую сторону, а заключенный закричал от боли, эта кажется была самая сильная боль которую он чувствовал за всю свою жизнь. Фридрих не оставлял возможности задумываться о том, что он делает, ощущая лишь физическую мощь от своего удара. Удар за ударом, зубы летели, а заключенный сотрясался от боли, тихие крики подавляли звуки веселья военных. Все это происходило на глазах у его коллег, которые со смехом и радостью наблюдали за этой «игрой». Фридрих потерял себе счет. Его ловкость, его сила — все сводилось к одному: он стал просто инструментом, выполняющим приказ. Он не задумывался о том, что делают с этим человеком, о его боли, его страхах. Этот мир забирал его человечность, и теперь это было уже не важно. Каждый удар перенаправлял его собственные страхи и подавленные эмоции, в какой-то момент он уже был не в силах вспомнить, что держит в руках. Его действия стали рутинными, и вскоре он просто забыл, что это человек, что это жизнь. Закончив, Фридрих отступил назад, чувствуя, как в нем заселла некая пустота. Он не мог смотреть на заключенного, которому нанес ущерб, и в то же время радоваться тому, что, похоже, его действия никого не трогали. Вместо этого он остался в полнейшем молчании, острая глухота завладела им, и с каждым ударом его человечность размывалась все больше. Звуки хохота и веселья других участников эксперимента остались позади, Фридрих вдруг ощутил, как его нормальное «я» растворяется в этом аду. Он был частью чего-то омерзительного и жестокого, и его собственная тьма теперь уже затмевала его прежние стремления. В тот момент он понял, что, возможно, не сможет вернуться обратно.