Детство

      Лу сидит на скамейке около кабинета директора и грустно шмыгает носом. Мало того, что проиграли в игре между двумя противоборствующими классами, так еще и выговор достанется. Придется, она уверена, лишиться десерта на ближайшие полгода или год и еще столько же помогать уборщику надраивать полы в коридоре. Ой, или даже в туалете, фу. Лу передергивает от этих мыслей.       Ну не хотела она, чтобы этот мерзкий Марко опять катил на них бочку. Ну и запульнула с помощью пси в него стальной корзиной с мячами, предназначавшимися для старших классов. Ну и ладно, что этот вертлявый червяк успел упасть на пол, а вся конструкция проделала широченную дыру в бетонной стене. Не успела еще пыль опуститься, как ее уже тащат разбираться. И даже не учитель, а свои же. Одноклассники чертовы. Ладно, что она новичок, но как можно быть такими мелочными. Сговорились бы все, признались вместе, не больше месяца бы на посте посидели. И все. А теперь ей, вступившейся за свой класс, приходится расхлебывать все это. Йонас точно посмеется, когда узнает про эту заварушку. — Лу Рид, пройди, пожалуйста, в кабинет, — учительница по физкультуре сама не рада, что так все произошло. Теперь и ее будут наказывать за то, что недоглядела за малолетками. Да откуда ж она знала, что в них столько дури имеется?       Директор почти никогда не выходил из своего кабинета. Поговаривали, что даже еду ему носят к столу, потому что ни разу за весь месяц Лу не видела его за столом со всеми учителями. Теперь, видя его второй раз, она все не могла понять — ну как этот человек мог вообще существовать? Настолько тучного человека при нынешней жизни было сложно найти.       Девочка села на предложенное ей место и принялась ждать начала монолога. Уже даже приготовилась к тому, что надо будет театрально заплакать, чтобы ее побыстрее простили, и она успеет на ужин. Маловероятно, конечно, что ее не заставят сегодня в назидание другим те же улицы мести до поздней ночи, но надежда теплится. — Лу Рид, — начинает мужчина. Каждое слово дается ему с трудом. — Ты здесь не так давно ведь. И ты уже успела зарекомендовать себя как своеобразная ученица. Да, ты хорошо показываешь себя на занятиях, но твои коммуникативные навыки, слегка…       Мужчина останавливается, чтобы перевести дыхание от долгого говорения и подобрать нужное слово. Лу понимает, что разговор все-таки будет долгим. Мало кто хочет начинать настолько из далека. — Слегка хромают, вот что я имею ввиду, — директор улыбается, а девочка понимает, что не помнит его имени «Льюис? Лукас? Не, что-то другое. Луиджи может?» — Уже скоро ты станешь подростком, Лу, тебе уже девять лет. И я понимаю, что твоя сила будет только расти. Ты пришла к нам из-за твоих сил, развившихся на основе бытовой ссоры. Не виню тебя, ты отбивалась тогда, — мужчина промакивает салфеткой лоб, а Лу недоуменно смотрит на него. Какого черта он сейчас говорит? — Сегодняшний инцидент нельзя оставить незамеченным. Сегодня приедет один. Человек. Не волнуйся, он может и не будет к тебе заходить. Но есть такая вероятность, что ты немного… Есть вероятность, что тебя…       Директор — может быть он и не Луиджи вовсе, но Рид почему-то смешно с этого имени — запинается. Сказал что не то? Может просто переволновался из-за приезда большой шишки? Лу не слышала ничего про это. Не из-за нее же едут все-таки, такие посещения обговариваются задолго. Все вылизывается, в туалете появляются рулоны с белой туалеткой, на не с этой переработкой, в рацион по еде входит даже что-то поновее, даже съедобное, а не эта каша. И полы надраиваются, что аж блестят как медный пятак. — Есть вероятность, что у тебя улучшатся условия, девочка, — мысли Лу прерывает гость. На пороге стоит мужчина, чью внешность настолько сильно можно было бы приписать к заурядной, что хоть пройди он сто раз около Лу, она бы его и не запомнила. — Мы сегодня поговорим с твоим директором, немного поболтаем с твоим куратором. А ты пока побудешь. Где у вас содержатся дети, нарушившие кодекс? — Он обращается к директору. Тот сглатывает и отводит взгляд. «Нет у нас такого, а должно ли быть?» — Пока побудешь в отдельной комнате. Чтобы у тебя не было соблазна рассказать наш разговор, общаться ни с кем нельзя, идет? Все-таки это твое наказание, помни это.       Лу медленно кивает. Происходящее все меньше ей нравится. Но брыкаться сейчас невозможно — к ней прикованы взгляды обоих мужчин, они цепляются за каждый ее шаг. Значит, надо дождаться, пока она будет вне поля зрения. «А когда? Ночью? И что делать?» Бежать? Куда? Да и может с нее все-таки спадет наказание? Если уж даже этот гость уже все знает, значит директор не захочет быть слишком строгим. Да, Лу успокаивает себя, он просто пожурит ее, оставит без сладкого. Да даже если и поселит ее к кому-нибудь противному, она только рада будет.       Но мерзкая мысль все продолжает скрестись на задворках памяти. ***       Еще один месяц проходит незаметно. Историю с пробитой стеной уже почти забыли. Только один Марко обходит ее стороной, но за спиной все так же строит рожи. Десерта ее все-таки лишили, но Йонас, по доброте душевной, делится ровно половиной. Время от времени. По большей части посмеивается и специально ест перед Лу, заставляя ту насупиться и даже почти обидеться. И Лу переселили. К заике Миллигану, который даже имя свое нормально не произносит, из-за чего его фамилия сократилась до краткого «Мил» и теперь носило имя нарицательное. Даже некоторые учителя привыкли его называть именно по прозвищу.       Гость наведывался еще пару раз. Каждый раз Лу проходила тесты, после которых возвращалась ночью изнеможденная, едва передвигая ноги и большую часть пути проделывая по стеночке. Гость представляется как Айвор. Его можно называть по имени, а ему, в свою очередь, девочка разрешила называть себя Лу. Тот расспрашивает ее о семье, о ее увлечениях, даже спрашивает о том, как у нее обнаружились ее способности. На резонный вопрос, а что тот не заглянет в ее дело, где все черным по белому написано, где, как и при каких обстоятельствах было проявление, Айвор только пожимает плечами — директор не дает посмотреть, а и проще у тебя, Лу, узнать, все-таки твои же силы. То, что директор боится Айвор до усрачки, девочка не произносит.       Айвор порой говорит какую-то странную пространственную муть. Что-то про благо, про высший свет и про первые ступени. Но Лу всего девять лет и единственное, что ее сейчас беспокоит, так это то, что Мил опять разговаривал во сне и одно предложение гундел около часа. И то, нормально его не рассказал до конца.       Один раз, уже поздно вечером, Лу все-таки слышит, как Айвору кто-то звонит. Мужчина стоит под окнами, рядом с которыми проходит девочка после очередного теста, и курит. Прямо под знаком о запрете курения. — Не пять лет ей. Даже не семь, — Айвор говорит еле слышно, что Рид приходится напрячь свой слух до предела и вжаться в подоконник всем телом. — Да даже если бы было семь, все проще становится. А тут… Да… Нет… Понял.       Раскладушка — девочка впервые видит такую модель — с хлопком закрывается, сигарета докуривается, а мужчина разворачивается на пятках и растворяется в ночной тишине. Только хруст гравия некоторое время говорит о том, что кто-то здесь был. Лу смотрит на догорающий окурок и впервые в жизни думает о том, а каково это — закурить. ***       В одну из ночей девочке слишком плохо спится. Вода была сегодня слишком противная на вкус и медсестра, которая давала ей запить витамины, поясняет, что это новая разработка. Лу хочет сказать ей, что пусть разрабатывают где-нибудь в другом месте, но она слишком уважает ту, что стала ей роднее, чем ее собственная кровать. Слишком уж часто она в последнее время здесь оказывается.       Сквозь сон она слышит, как кто-то задыхается рядом. Шорох с левой стороны, где лежит Мил. Или стук? Сквозь сон сложно понять, однако как девочка ни пытается, проснуться не может. Во сне ее преследует кролик. Огромные гипертрофированный заяц с сиреневым мехом и огромными ушами. Он прыгает за ней, а Лу никак не может убежать, спотыкается об его уши, падает в траву, но встает и продолжает бежать. Все вокруг заволакивает туманом, таким влажным и густым, что сложно дышать. А грохот от заячьих прыжков все усиливается, не дает ей ни на минуту забыть о преследовании.       Туман все гуще, заяц все ближе, а гул грохота нарастает.       Лу падает с кровати, оказывается на полу, почему-то сером, с легкой накидкой ковра, и просыпается окончательно. Вокруг стены. На них блещет желтоватый свет одиноко висящей лампочки. Девочка осматривается, совершенно не понимает, где она и что происходит. Кровать придвинута вплотную к стене, у изголовья — тумбочка. Не такая, какая обычно стоит в приюте. Те покосившиеся, будто несколько десятилетий на них лежало килограмм сорок всякой всячины. Эта же красивая, с завитушками на каждом ящичке, каждый различается количеством узоров. — Есть тут кто? — Девочка пытается произнести хоть слово, но внезапно закашливается до дурноты. Горло нещадно дерет, будто кожа решила слезть именно в этот момент. В какой-то момент Лу понимает, что не может сделать и вдоха и даже слегка пугается, что сейчас умрет из-за недостатка кислорода. Кашель проходит так же резко, как и начинался, оставляя девочку судорожно хватать воздух губами.       Незаметная до недавнего момента дверь распахивается, в комнату влетает худощая женщина. Светлые волосы собраны крабиком на затылке, это Лу замечает когда незнакомка плюхает свой саквояж на пол и следом падает на колени сама. На лице ее беспокойство. — Детка, ты в порядке? — Женщина обхватывает своими руками лицо Лу, поворачивая то из стороны в сторону и осматривая то на наличие каких-то повреждений. — Ты не приходила в себя несколько дней!       Недоумение на лице Лу можно прочитать сразу же, но девочка не может и слова выговорить — тут же начинает драть горло. Еще одни приступ удушающего кашля она не выдержит. — Не понимаешь, да? — Женщина помогает девочке забраться обратно на постель. Отряхивается и достает из своего саквояжа какие-то инструменты. — Детка, мы еле-еле тебя спасли. Ужасный пожар произошел! Кто-то пролил на оголенный провод воду. Может из детишек кто. Бедняжка, мы еле спасли тебя! Тебя доставили сюда, в отделение неотложной помощи, чтобы помочь тебе!       Женщина щебечет что-то, какие-то цифры, которые Лу не понимает, говорит про детей, у которых ожоги теперь не сойдут с рук и лица, сама же в это время осматривает девочку, проверяет пульс, давление. Холодным стетоскопом проводит по спине, из-за чего по коже бегут мурашки, отсчитывает секунды, пока Рид задерживает дыхание. И не перестает болтать. Она повторяется снова и снова, щебечет уже даже что-то свое, про то, как она сидела у кровати Лу и пыталась поставить той капельницу с витаминами, но вовремя передумала, потому что не знала, как та отреагирует на иглу в руке, когда проснется. — Можешь называть меня тетя Мариша. Или просто — Мара, — осмотр заканчивается. Сироп, выпитый только-только, оседает приятным облаком на горле, из-за чего приступы кашля отступают. — У тебя есть какие-то вопросы? — Когда я вернусь домой? — Голос у Лу хриплый, но вот взгляд тверд как камень. Находиться здесь дольше положенного она не хочет. — Ой, детка, как старший выпишет. У тебя нет внешних повреждений, но вот внутренних — полно. Угарным газом надышалась же.       Мара хлопает глазами и улыбается, когда собирается уходить. Обещает заходить почаще, чтобы девочке не было скучно. И чуть позже притаскивает небольшой телевизор, чтобы не было так скучно в одиночестве.       Лу же смотрит в это время на руки. Ей всего девять лет и ей кажется, что ее кожа все-тако пострадала. ***       Айвор приходит через пару дней. Он недоволен происходящим, твердит про то, что они отстали от графика, что его начальство уже негодует и требует от него ответов. Лу понимает только половину. Лекарства, которые ей дают, заставляют постоянно хотеть спать, а от нечего делать только это и остается. Телевизор включается всего пару раз, лишь бы не было слышно тишины. Гул отдает в ушах, лишь иногда слышны шаги мимо проходящих людей. Она немного боится выходить за пределы комнаты, но пару раз пытается все-таки дернуть за ручку. Дверь не поддается. Мара на вопросы Лу, почему она не может выйти, только отмахивается. Говорит, что сейчас такая система охраны. Палата с отдельным душем и туалетом, телевизор есть, если нужны книги — принесут. Не жизнь, а сказка, говорит Мара, а сама на тележке привозит еду в тарелочке. Только одну порцию, для Лу. — Тебя переводят, — после недолгих разговоров говорит Айвор. Недовольный больше обычного, он то и дело тянется к карману, где, по-видимому, лежат сигареты. Лу представляет себе иногда — каково это — закрутить. Наверное, приятно, если так много взрослых, кто ей был знаком, курили. Было в этом действии что-то умиротворяющее. Даже немного спокойное. Взрослое. — Куда? — Лу закутывается поплотнее в одеяло. Ее только-только выдернули из сна. — В другой приют. После того, что произошло в твоем прошлом приюте, многих детей так же перераспределили. — Мне и мой приют нравился, — бурчит девочка. — А мама не против? — Она первой подписала, — хмыкает Айвор. — Находится подальше, но зато самое то для такой способной ученицы.       Айвор нахваливает новое место ее обитания так, будто пытается продать ей что-то. Лу порой натыкается на такие каналы. Улыбчивые женщины с ярко-красной помадой на губах и белоснежной улыбкой постоянно твердят о заканчивающемся товаре и тычат блестяшками в камеру. Порой складывалось такое впечатление, что они и сами в это верят. Лу далеко не глупа. Но Айвору почему-то верит. Ей не кажется странным, что ее так резво переводят, она радуется, что у нее будет своя комната, свой письменный стол и вкусная, а самое главное, натуральная еда. Она прикрывает слегка глаза и представляет себе, как вечером после тренировки с Айвором садится за стол, подальше от остальных, но не слишком далеко, чтобы ее не приняли за отстоя, и вгрызается в мясо. И хрустит салатом. Как в старых фильмах, которые тоже крутят по некоторым каналам. Девочке еще интересно, а будут ли давать ей «спирт»? Говорящий кот в телевизоре говорил женщине, что его пьют только леди. Дамы. Ее все обхаживали. А она была грустна. Лу не до конца поняла и части из их разговора, так что переключила канал. Но во сне ей иногда стал приходить говорящий кот. Он составлял ей компанию в одинокой комнате, где она оказывалась даже во сне. Сидел, разговаривал и шевелил хвостом. — Надолго я туда поеду? И когда? — Ну, — Айвор впервые за все время их разговоров не знает, что сказать. Подбирает правильные слова. — До совершеннолетия.       «Совершеннолетие» звучит так же долго, как и «взрослость». Но Лу подождет. ***       Лу выписывают витамины, которые надо принимать, чтобы она полностью восстановилась, и говорят, что скоро она поедет в свой новый дом. Поездка запланирована на поздний вечер, чтобы после последнего осмотра можно было сразу же отправиться. Мара долго прощается с ней, даже приходит врач, которого Лу видела всего два или три раза за несколько последних недель. На прощание тетя Мариша дает девочке плетеный браслетик с ее именем. Лу клянется, что не снимет его, пока не станет взрослой. ***       На новом месте спокойно. От нее не требуют, чтобы она ходила на уроки или оставалась поливать грядки в школьной теплице. Людей не так много, больше преподавателей. Новый приют находится в лесу. Айвор говорит, что это из-за благотворного влияния очищенного леса. Они находятся довольно близко к Периметру, но Лу не знает, насколько. Когда они ехали сюда, она заснула из-за слишком эмоционального прощания. Она не пролила ни слезинки, но в душе у нее будто чего-то не хватало. Даже за пару недель она успела привязаться к болтливой медсестре.       Теперь у Лу новый наставник, как и у двоих его учеников. Они несколько разного возраста, но наставник сразу дает понять, что их группа собрана по силе их пси. Тренируются до седьмого пота, теперь Лу даже и подумать не может об отдыхе, настолько устает. Но ей нравится. Нравится, что ее обхаживают, показывают и рассказывают про жизнь ранее. До техногенной катастрофы. — Раньше такие как вы, — вещает улыбчивая девушка. Она напоминает тех, что продавали блестяшки из телевизора, и Лу в свои девять (с нетерпением она поправляет себя, что уже «почти десять») немного претит становиться такой взрослой. — Защищали людей. Вам дарована способность влиять на мир вокруг себя. Эта сила до сих пор не исследована, но вы можете пойти нам на встречу. Неужели вы не хотите, чтобы все мы, и вы, и ваши родители, братья, сестры и друзья, все мы бы вышли за пределы Периметра?       Конечно, все отвечают да. И Лу тоже согласна. Ну, добавят ей в ее расписание какое-нибудь обследование. Она только и рада. Можно будет лишний раз отдохнуть в очереди. Поздним вечером, уже лежа в кровати, девочка представляет, как выходит с мамой за пределы Периметра. Они счастливы и довольны, у них большой дом с зеленой лужайкой и небольшими цветами. Она уже взрослая, у нее есть байк, почти такой же, какой был у папы, пока он был жив. И нет никакого отчима. На завтрак они едят блинчики со странной жидкостью — сгущенкой — это она тоже выведала из телика, на обед у них всегда свежее мясо. А ужинают они на веранде. Смотря на закат и разговаривая о том, что они будут делать завтра. Наверное, пойдут к озеру. Поплавать. ***       В свои тринадцать лет Лу уже можно назвать девушкой. Она не так многословна, как ее друзья. Хотя и друзьями их тяжело назвать. Прошлые завалили тесты, только она одна прошла. Это и было сказано на очередной планерке, посвященной итогам полугодия. Ее опять тасуют с другой группой, где она никого не знает. Впрочем, не знают ее и других остальные. Они вновь учатся общаться, хотя не очень хочется. Как ни странно, Лу уже привыкла к таким приключениям. Как рассказывал Айвор, здесь задерживаются только лучшие. А прошлая ее команда чуть не подвергла и ее провалу испытаний. Поэтому их перевели в класс В из ее — А. Увы, не первый и не последний раз за все время.       Лу не очень любит свой день рождения. Вспоминает, что именно когда ей стукнуло десять, ей донесли страшную новость. Ее отчим забил маму по синьке. Конечно, тогда донесли иначе. Не так грубо и резко. Но самую суть она поняла. Ее даже сняли с занятий на целую неделю, отвезли — хоть это и было под строгим запретом — с приюта в крематорий, чтобы девочка смогла попрощаться с мамой. Она только так и не смогла подойти, чтобы последний раз ее увидеть. Айвор после этого отвез ее в центр. Она впервые поела мороженое, но оно было таким приторно-сладким, мерзко растекающимся по горлу, что Лу так и не доела его. Оставшуюся неделю она провела в своей комнате.       Теперь ее день рождения ассоциировался только со смертью мамы. Да, Лу сама становилась взрослее, но это только означало, что она на год старше, чем прошлогодняя она. И то, что она стала на год ближе к выпуску из приюта.       Лу отчасти нравится здесь. В свободное время она может заниматься всем, чем хочет. Да, на территории приюта поставили еще одно здание. Поговаривают про расширение, но пока никто особо не берется за поиск кадров. А Лу нравится. Здесь она может дышать полной грудью. Однажды она даже подслушала, что сам их приют находится за Периметром. Послушала, оглянулась и ужаснулась. Поняла, что так и было. Но почему они не умерли до сих пор? На этот осторожный вопрос Айвор поднял на нее глаза от бумаг. — Потому что эти деревья, как и всю местность, Лу, продезинфицировали. По старым документам, дотехногенного характера, мозг ребенка развивается только в том случае, если он много времени проводит на свежем воздухе. Вы — надежда нашего мира. Поэтому вас и растят в подобных — тепличных — условиях.       Конечно, слышать подобное было приятно. Но вот тепличными Лу бы не назвала происходящее. Да, конфликтов не было. Просто нет и все. Если оставались силы на конфликт, то у тебя не оставалось сил на конфликт. Тебе вешали дополнительную нагрузку, давали новые задания, вешали больше ответственности. И все, через неделю или две, ты уже молил о том, чтобы тебе дали время хотя бы на подышать. Лу на своей шкуре это поняла. Лишь один раз она опустилась на группу ниже. В. Это было ужасно. В двенадцать лет она несильно подралась с одной девочкой. Не поделили тренажер. Хотя по сути, обе были взвинчены нагрузкой, усталость била через край. И все это вылилось в то, что вылилось. Одна получила подбитый глаз и дополнительных тринадцать кругов каждые шесть часов бодрствования, вторая — синяк на все бедро и сверху по пять подходов к каждому из видов тренировки, который был прописан у нее в листе. Хватило их ненадолго. Лу, как зачинщицу, надолго, на две недели. Девчонку всего на три дня.       Лу нравится здесь, но порой по ночам она слышит стоны от вентиляции. На ее вопросы, Айвор отмахивается и говорит, что это все либо старшие, которым делать ночью делать, либо ее вентиляция стоит сразу после комнаты с пациентами. Все-таки, упасть и сломать ногу или съесть что не то и проваляться на койке, да что еще пострашнее, мог каждый. На время этих объяснений хватает. ***       Лу шестнадцать. Порой ей не нравится ее настроение. Оно слишком резко скатывается в эйфорию после того, как по доброте душевной помогает медсестре простерилизовать новые щипцы, либо библиотекарю донести книги. Все бы ничего, но такие изменения она видит и в других. Ее бывшая одногруппница, ныне сычующая в С-группе, помогает на кухне, драит тарелки и всегда с такой идиотской лыбой на лице, что хочется ей врезать. Лу не позволяют это делать. Один раз она попыталась взять тряпку в руки, однако и подружайка ее чуть не сломала ей ключицу, и сама повариха злобно зыркнула.       Айвор на ее вопросы пожимает плечами и закуривает. Предлагает сигарету и Лу. — Чтобы не таскала, пока я не вижу. Считать-то я умею.       Лу улыбается, теперь даже не сконфуженно, не когда она в первый раз попалась на краже. И потирает саднящую шею. После того, как им провели плановый осмотр и привили от чумы, которая, по словам врача приюта, некоторое время буйствовала в соседней деревне, стало немного беспокойно. Телевизоры хоть и были, но перестали ловить связь уже как с года два. Все это было из-за перестроек глобальной сети, которая навернулась из-за какой-то группки несогласных. Те подорвали две из трех главенствующих вышек, так что все строить приходилось заново. Хорошо, что хоть старые фильмы крутили, хоть и по третьему или четвертому кругу.       Лу довольна тем, что она уже несколько лет не выходит из главенствующих позиций. Все-таки, один раз всего опустилась до В. За такие заслуги, как ей говорят, можно получить больше денег при выпуске. Лу всего шестнадцать, меньше, чем через полгода ей стукнет семнадцать. Конечно, приют выставляет свои требования. Пока другие выпинывают своих на двадцатом году жизни, этот требовал выпуск только после двадцати одного года. За год проходила профессиональная аккредитация, которая позволяла устроиться чуть выше тех, кто закончил учебу ранее. Так, впрочем, говорили на занятиях.       Занятий было не так много. Разговоры о прошлом заменили теперь разговоры о будущем. О том, что есть оппозиция, готовящаяся свергнуть правительство. О жертвах, чаще всего обычных людях, которых использовали как показатель своей силы и власти. И, конечно, о их роли в этой системе. Не дать системе развалиться. Они — кирпичики, на основе которой можно было построить лучшее будущее. Лу и любила, и ненавидела эти занятия. Червоточинка постоянно просачивалась сквозь слова Линдси. За столько лет она разве что только на один тон изменила свою помаду, а зубы теперь по белизне были сравнимы с толчком. Рид хотела бы посмеяться над этим с кем-нибудь, но эти постоянные перестановки групп, постоянные рейтинги и погони на лучшим местом, исключили из жизни всех даже намек на дружеское общение. Теперь осталась только взаимопомощь на поле. Айвору такого не расскажешь. И Лу говорила сама с собой, шутила и смеялась, вполголоса, так, чтобы ее не сочли сумасшедшей. ***       Лу восемнадцать. И ей совершенно не нравится, что здесь происходит. Айвора она теперь не видит, треть из ее списка занятий на день заменили походы к врачам. Те колят, просвечивают ей кровь, заставляют дышать в трубки, записывают непонятные зигзаги, выдаваемые ее сердцем. И снова, и снова, и снова. Порой Лу кажется, что ее жизнь после наступления восемнадцати, резко оборвалась. Она знает день недели только по тому, что дают на завтрак. Он оскуднел, это заметно, но и людей в столовой все меньше. — Они не сдают тесты, проваливают даже самое базовое, — с улыбкой говорит Айвор.       А Лу плевать на это хотела. Она в рот все это ебала. Ей совершенно не нравится новый порядок дел. Если раньше те же коридоры были полны шума, а чтобы попасть к своему любимому тренажеру, надо было отстоять к нему очередь, то теперь девушку сопровождает тишина. Полная, звенящая и только шлепанье ее босых ног после очередного теста разгоняет звон в ушах. Тапочки в эти моменты она не надевает из принципа.       Лу не помнит, что было одиннадцать лет назад. Или десять? Может и все двенадцать. Она и не помнит, когда в последний раз выходил на улицу. Сначала их ограждали из-за весеннего обострения, потом из-за поднявшейся пыльцы. Теперь говорят про то, что надо снова дезинфицировать деревья и все поле. Но на это нет бюджета. Последнее говорят совсем тихо, но Лу и это слышит. Ее претит подобострастное отношение остальных к той же Линдси. Та пропала и Лу не помнит, из-за чего. Что-то случилось. И вроде как в этом была замешана сама Лу. Но Рид не помнит ни на шиш, как минимум из-за того, что последние месяца два провалялась в беспамятстве. Может быть в этот момент зашел кто из вышестоящих и она пробубнела, что видела, как Линдси и Айвор обжимались? Конечно, когда застаешь своего куратора и одну из учительниц со спущенными штанами — о высший, она прочитает несколько молитв перед сном из своей перечитанной книжечки, лишь бы больше не вспоминать этот момент — другого варианта и не найдешь. Спасибо, что не на ее парте, не то она бы ни за что за нее больше не села.       После того, как пропадает Линдси, некоторые преподаватели сами обходят Лу стороной. Не то, чтобы она против. За восемнадцать лет уже надо бы понять, что ты хочешь от жизни, но единственное, что ее тревожит — выпуск. Еще три года жизни здесь. Не так много, на самом деле. Потом получит свои деньги за то, что она с себя спускает три пота в тренажерке и показывает лучшие результаты по всем обучающимся. А потом купит байк и будет кутить с полгода. Может быть даже купит квартиру. Может быть даже хватит на дом. Про стартовый капитал все молчат, но он прописан в договоре, который Лу подписывала на свои четырнадцать, шестнадцать и восемнадцать лет.       Девушка потягивается на своей кровати. Тренировки привычны, тело как стальное. И хорошо, и плохо. Ее пси подвергается проверке раз в полгода, она запросто может поднять в воздух старую машину и перетащить ее, не касаясь земли, несколько десятков метров. Тренажер для измерения все так же подвластен ей как в векторе, так и в импульсе. Сжать-разжать стальную балку. Сжать так, чтобы восемьдесят процентов было деформировано. Разжать так, чтобы деформация полностью ушла. На этот трюк ей потребовалось больше года тренировок. С почти семнадцати до почти восемнадцати. Раз в неделю, но с исправностью посещала медпункт, где ее, помимо всех прочих манипуляций, укладывали на кушетку и давали крови из глаз пройти. Привыкнув к этому, перестаешь замечать свою усталость.       Порой Лу задает себе один вопрос. А что, если она сбежит? Она не чувствует усталость, может долго выдерживать свой организм без воды и еду. Один раз даже посчитала, как долго это может длиться. За полторы недели ухудшений в своем организме она так и не заметила. А придя в медпункт и рассказав о своем открытии, в ответ только получила заверения от медсестры, что с ней все в порядке. — Тебе же четыре месяцы назад витамины новые колоть начали? — Медсестра была новенькой. И вроде бы ее звали Витта. И в подтверждение своих слов она открыла медицинскую карточку Лу. А то, что там было написано, вызвало у нее сильное удивление. Лу бы даже хотела посмотреть, да вот только странное чувство накатывает, заставляет мышцы затвердеть. Давно с ней такое? Наверное да. Медсестра — Витта — неуверенно поднимает взгляд с бумаг на Лу и натягивает улыбку. Очень жалкую улыбку. — Да, все верно. Четыре месяца назад новые добавки начали вводить в ваш организм, чтобы смягчить переходную стадию… хм… вашей пси активности. Чтобы, понимаете, у вас не было проблем в более старшем возрасте. Но ваш организм отреагировал не так, как предполагалось. И в течении двух месяцев у вас был шок.       Лу слушает Витту вполуха. Сама же пытается разобраться. А в какой момент она перестала ощущать эмоции. Когда она в последний рз испытывала радость? Не от завершенного вовремя дела или выполненной задачи. Все дни сплетаются в одну тянущуюся массу. Что за масса? Лу не помнит. Что-то такое тягучее и малоприятное. Неужели это все из-за ее распорядка дня?       Девушка выходит из медицинского блока и медленно бредет по коридорам к себе. Стоит ли ей пересмотреть свое расписание? Впрочем, она может урезать свои тренировки, чтобы дать своему мозгу отдохнуть. Если Витта права, то она не испытывает усталость из-за побочных эффектов добавок. Те скоро должны выйти из организма без какой-либо помощи, но приятного все равно мало. Сколько она так доводила себя до края и дальше, не замечая губительной силы? Наверное, часто. Чаще, чем она сейчас пытается подсчитать. Около нее уже нет тренеров, занимается она в полупустом помещении, где и так людей мало. Не пересекается ни с кем. Да и не требуется ей это. — А когда я пыталась с кем-то заговорить? — Вслух заданный вопрос ставит под сомнение даже ее подсознание. Она не помнит. Давно. Опять же, обращаться к своему куратору, который в последнее время ее все больше избегает, предпочитая оставлять ей расписание на электронных носителях, либо в медблок. В столовой она так же чаще сидит одна. Потребности в общении как будто и не было.       А что было раньше? Лу пытается вспомнить свое детство и не получается. Все как в тумане. Малознакомые имена всплывают и тут же ускользают. Это странно, все-таки она досконально помнила, что делала даже половину года назад — за исключение двух месяцев в коматозе — но свое детство. Даже маленький намек. Нет, пустота. Неужели за — Лу в уме подсчитывает года — девять лет она всех забыла? Она, которая может поднять небольшой дом почти без напряжения. Которая может не спать около четырех суток и все так же быть на своих двоих без сна в глазу. Которая может положить на лопатки своего тренера за три минуты с учетом восхождения обоих на мат. Она не помнит даже когда она приехала сюда. А мама? Что она о ней помнит? Только то, что та мертва. Но и это не вызывает каких-то эмоций. Будто вырезало. ***       Лу ненавидит это место. Три месяца назад их всех, всех «детей» поместили в одиночные камеры. В черными решетками, с генераторами, поглощающими пси. Лу видит их впервые, когда к ее камере подкатывают одну из таких. Ее поселили отдельно, в отдельном коридоре, она это чувствует. Ее заставили — хотя она мало сопротивлялась сама, сама не понимая, что происходит — посадить на импровизированную цепь нескольких из своих бывших знакомых, перед тем, как скомандовали схватить и ее.       Генератор похож на коробку на колесиках, сверху датчики и переключатели, ручка запуска импульса. Успела разглядеть незадолго до того, как его включили. А после — звон в ушах и ощущение крови во рту. Генератор включен всегда, от него не спрятаться и сделать ничего невозможно. Лу сначала даже думает, что сможет привыкнуть к нему, однако каждый день приходит охранник — ей выделили целых двух, она бы даже немного погордилась, если бы могла — и щелкал какими-то кнопками.       С охранниками приходят и врачи. В белых лощеных халатах, заходят к ней в ее коридор, щелкая черными туфлями быстро приходят в ее камеру и ждут, пока им откроют дверь с помощью сенсора. Лу и пошевелиться в эти моменты не может. Звучат приказы. «Встань». «Сядь». «Подними руку». «Согни руку в локте». И она не может им противиться. Более того, на десятый такой приход, Лу понимает, что это ей не говорят врачи или говорилка на стене. Это звучит прямо в ее голове, в мозгах. И от этого осознания становится еще хуже. Что с ней происходит?       Каждое утро — и, видимо, каждый вечер — приходят люди в белых халатах, отбирают два полных шприца ее крови, около десяти кубиков в сумме. А взамен вкалывали ей что-то свое. Тут уже могло разниться. Когда приносили одну таблетку и, размалывая ее, закидывали словно собаке, прямо в горло. Когда приносили шприцы, вкалывали чуть выше предплечья. Через месяц, когда то место стало походить на мертвечину из-за непроходящих синяков, перешли на другую руку. А когда приносили капельницу. Подключали к запястью и уходили. Иногда забывали. И всегда торопились. Спешили сделать все быстрее.       Крики боли доносились теперь чаще, почти каждый день. Чья-то ругань чуть реже. Место, где была Лу, находилось и так в отдалении, и девушка отчасти была рада, что с ней не делают ничего, что заставило бы ее так кричать. С другой стороны, кто сказал, что она сейчас на отдыхе. С каждым днем тело все больше немело, взгляд замыливался и вырываться из оков дурноты становилось все сложнее. Ходить по камере можно было медленным шагом, подпирая рукой стенку. Дойти до крана, прижаться лбом к холодной поверхности железки, уйти обратно. Она на несколько этажей под землей. Она на несколько десятков километров за Периметром. И, увы, она уже давно мертва в глазах тех, кто ее давно знал.       Айвор пришел всего один раз. Лу сначала его даже не узнала. А как узнать бывшего куратора, который не появлялся на глаза уже больше года. И теперь он стоял перед ней, по ту сторону решетки. Диким взглядом осматривал внутреннее убранство, пока не остановился на Лу. - Это тебе за Линдси, сука, - и подойдя к генератору, подкрутил какие-то рычаги.       Дышаться стало еще сложнее, кости будто ощерились множеством игл, изнутри пропарывая кожу. Под носом стало мокро. Еле найдя в себе силы скосить взгляд, Лу увидела, как тонка подушка под ее головой пропитывается ее кровью.       Пришедшие после врачи и охранники силу не сбавили. ***       Крики и звон разбудили Лу посреди ночи. Или это был день? Ее никто не оповещал о том, который сейчас месяц или даже год, что уж говорить про часы. Она отмеряла даты только по приходам людей в халатах. Крик прервался автоматной очередью. Еле добравшись до решетки, Лу попыталась увидеть, а есть ли охранники на входе. Ни одного. Такого не было ни разу за все время. Шум не стихал. Что-то стучало, звенело, разбивалось. Кто-то плакал. Дверь в ее коридор бухнула, будто что-то в нее врезалось. И много шума от автоматов. - Кто-то пришел? - Голос из-за долгого молчания был хриплым и не похожим на ее. А давно ли она помнит, как звучал ее голос?       "Военные"? Забрать их из этого ада или перенаправить под испытания других? И как узнали? Кто-то слил информацию? Нет, наверное что-то другое.       Дверь внезапно открылась. Тусклый свет придверной лампочки не позволял разглядеть вошедшего, из-за чего Лу решила на всякий случай отодвинуться от решетки. Щелкнул переключатель и желтизна залила проход перед камерой. - И снова здравствуй, Лу Рид, - Айвор. По ту сторону решетки. В черном обмундировании, с перекинутой через плечо шлейкой автомата. - И вот я наконец здесь, чтобы ты получила то, что заслуживаешь. - Почему? - Сухость во рту не позволяла долго говорить. В последние приходы ей редко приносили воду или еду, зато не забывали отбирать анализы или вкалывать в нее свою муть. - За мою жену, - Айвор схватился руками в перчатках за прутья. - За то, что ты размазала ее по стене и тебе ничего за это не было. За то, что мне не выплатили репарации по ее смерти. И за то, что тебя не пришибли за твои дела.       Но вместо того, чтобы выстрелить в нее, мужчина поднял автомат и с силой опустил его на сенсорный замок. Тот, несколько раз пискнув и, видимо, не найдя ответа от главного компьютера, заискрился и затих. - Собаке собачья смерть, Лу Рид.       И вышел, оставив девушку в одиночестве. Перед тем, как Лу накрыла темнота паники, она услышала, как дверь закрывается на замок.