Часть 1

Тони приезжает в Травемюнде на исходе лета. От лежащих на земле преющих листьев идёт лёгкий парок. Плетёные кресла возле береговой линии ещё не убрали, но отдыхающих уже почти нет, большая часть знакомых вернулась в город, боясь простудиться на холодном ветру. Храм моря одинокой громадой возвышается на холме, время и сырость не пощадили его: доски насквозь прогнили и лишь чудом держались на своих местах. Тони садится на отполированную скамью, расправляет платье. Неспешно достаёт из плетёной корзинки заготовленные в гостинице бутерброды, намазывает на хлеб жёлтый сотовый мёд. Полезная со всех сторон штука. Натуральный продукт. Как бы она ни любила здешние места, воздух здесь изнуряет и ускоряет обмен веществ, поэтому Тони без меда никуда, нужно же хорошо питаться и знать, что вводишь в организм. Взгляд её обращается к воде, где нет-нет да и мелькнёт блестящая точка: какой-нибудь корабль неспешно пройдёт по морской глади, взбивая волны в пенные шапки. Пейзаж вокруг неизменен последние тридцать лет, и вместе с тем кажется иным. Шварцкопфы продали свой домик: нет больше комнатки, обитой весёлым ситчиком, где было так сладко просыпаться. Расстаться с Травемюнде их вынудило горе: сын старого Дидриха, Мортен, известный в Берлине доктор, подхватил тяжелейшую пневмонию и скончался от отёка лёгких через пару дней. Узнав об этом, Тони вздохнула и тихонько сказала: «Отек лёгких…что ж, это очень опасное следствие воспаления. При нём лёгочные пузырьки наполняются такой водянистой жидкостью…» Сидящая рядом Эрика удивлённо посмотрела на мать своими почти бесцветными глазами и ничего не ответила. Ну да, ей-то откуда знать. При всех нежных чувствах к дочери Тони нет-нет, да и замечала в ней черты ненавистного Грюнлиха. Тот же взгляд, то же полное безразличие ко всему происходящему в сочетании с необъяснимой жестокостью к близким. Антония поправляет сбившуюся набок шляпку с вуалью. Ах, как жаль, что они с Мортеном так больше и не встретились. Она бы всё ему рассказала: как вышла за ненавистного Грюнлиха, потом за не менее ненавистного Перманедера, как к ней клеился слезливый Тришке (и на что он только надеялся, глупый), как Вейшенк сел в тюрьму, и даже прославленный адвокат его не спас. Как умер Томас, а после бедный Ганно, как Герда рассчитала Иду и после уехала сама, одни только они с Эрикой и остались. Правда, есть ещё дочери Готхольда, но они, понятное дело, не в счёт. Тони не замечает, как захваченная своими мыслями, начинает говорить вслух, голос крепнет и становится подобен звону фанфар. Всё как в старые добрые времена. Она представляет, что вошла бы проститься с покойником, высоко держа голову, иначе нельзя, она не кто-нибудь, а урождённая Будденброк. Конечно, она не заплакала бы, помня о внутреннем достоинстве, просто села у постели с мрачно-торжественным видом, взяла руку Мортена и тихо держала в своей, а все вокруг бы шептались: "Это она, та девушка из Травемюнде. Говорят, между ними было что-то очень личное, о чём вслух упоминать не принято". Тони смеётся своим привычным детским смехом, не замечая, как слёзы текут по подбородку, падают на сотовый мёд — натуральный, полезный в употреблении продукт, и сладкие бутерброды вмиг становятся солёными. Она ест, не чувствуя вкуса, всё представляет, что о ней скажут и как ей ответить, а после засыпает под запоздавшим августовским солнцем с крошками хлеба в меху тальи. Будят её крики молодых людей: рослые, крепкие, юноши затеяли игру в догонялки и теперь носятся между купален, поглощённые своей забавой. У одного из них рыжеватые волосы с лихим завитком надо лбом, и сперва Тони хочет позвать его по имени, до того он похож на бедного Ганно. Но вот юноша оборачивается к ней лицом, и наваждение рассеивается, в нём ничего нет от Ганно, сходство оказывается причудливой игрой света и тени. Она встаёт, убирает в корзинку недоеденные бутерброды, оправляет юбку. Пора возвращаться в гостиницу, Эрика наверняка уже её хватилась. Тони оборачивается в последний раз: ей кажется, что ещё немного и мощная волна снесёт храм моря, утащит за собой в тугую синюю воронку на самое дно, не оставив и доски на память. Но ничего не происходит: вода вяло лижет камни, собираясь у берега. Очередной каприз воспалённого воображения. Тони стряхивает с плеча упавший жёлтый лист, в который раз поправляет свою тальму, опушённую жидким мехом, и далее идёт, уже не оглядываясь. Подбородок гордо вздёрнут, верхняя губа с чуть заметным пушком подрагивает при каждом шаге, кремовая в цвет палых листьев юбка шуршит по песку, оставляя едва заметные следы. Ничего больше не будет. Ганно оказался прав, не нарочно перечеркнув страницу семейной летописи сплошной линией. Сидеть им теперь на камнях до конца жизни. Но и поражение можно принять с достоинством. Ей ли, Антонии Перманедер, урождённой Будденброк, об этом не знать. Тони выпрямляет затёкшую спину и медленно шествует в вечные ноябрьские сумерки. Волны смывают её следы.