***

Они снова вернулись в феврале. Невесомые, едва уловимые, они встретили меня неуловимым стремительным движением. Как только я открыла входную дверь, они бросились в разные стороны и растворились в полумраке углов. Я стояла, не решаясь пересечь вестибюль, но потрескивающая желтая лампочка ободряюще мигала, обещая, что они не вернутся. Не сегодня. Заходящее солнце окрасило снег в розовато-оранжевый цвет. Высокие сугробы искрились и переливались, словно демонстрируя себя редким прохожим. Я сидела за столом, пытаясь сосредоточиться на домашнем задании. В голове гудело, а написанные мною письма разбегались в разные стороны, как муравьи. Я продолжала прокручивать в голове инцидент двухдневной давности. Мне казалось, что в ноябре, в конце серой осени, мне, наконец, удалось их убить. Они исчезли — я похоронил их под чистым, белым снегом. Нетронутые и невинные, они падают с неба огромными хлопьями — символ моей победы. Мне нужно немного поспать, иначе это повторится не сразу. Я потянулся и уже собирался встать, как вдруг краем глаза заметил движение. Я резко повернул голову — неуловимый, он прыгнул в закуток между диваном и шкафом, исчезнув из поля моего зрения. Кровь стучала в голове — я медленно встала и на негнущихся ногах, тихо, стараясь не дышать, подошла к дивану и резко наклонилась, вглядываясь туда, куда скользнула тень. Пустой. Я громко выдохнула и выпрямилась. Оно исчезло, растворилось, оставив нетронутой пыль на полу. Впиталось в обои. Распалось. Испарилось. Я устало опустилась на диван и зарыдала. Они все-таки вернулись. *** Мне не потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к этому снова. Долгие осенние недели, которые мне пришлось провести, чтобы привыкнуть к тому, что я больше не одна, не прошли даром. В течение нескольких дней я шарахалась от черных силуэтов, которые прыгали туда-сюда, еще несколько дней я вздрагивала, когда они рассеивались, как только я включала свет, но очень скоро я привык к дымчатым существам, сидящим по углам и под столом. В них не было ничего нового — просто что-то старое, восставшее из пепла прошлого. Они просто стали смелее. Раньше, когда я обращала на них внимание, они прятались или исчезали в тени, сливаясь с окружающей обстановкой. Теперь тени наблюдали за мной из укромных мест, сгорбившись под короткими взглядами, которые я периодически бросала на них. Если я подходил ближе, они немедленно и бесшумно исчезали в безопасном месте, но как только я садился, они возвращались снова. Я не мог знать наверняка, но я чувствовал их цепкие, неустанные взгляды на своей коже. Что бы я ни делала, я никогда не была одинокой. *** Я шла по широкой улице, в ужасе оглядываясь по сторонам. Тени плыли передо мной, как поток. Они были ужасно разными — от высоких, размером с пятиэтажный дом, до маленьких, всего в половину моего роста. И все они были неуклюжими, с непропорциональными конечностями, текли, как огромная река, преграждая мне путь. Мне нужно, нет, я должна перейти на другую сторону, но если я попытаюсь пересечь линию паломников, они меня заметят. И я не знаю, что будет дальше, и не хочу знать. А я просто стояла, мелко дрожа от ужаса, и ждала. Оно бесшумно приближается сзади и едва касается моего плеча. Я вскакиваю, как ошпаренная, и отшатываюсь к ручью. Тень стоит напротив — единственный «человек» здесь, одного со мной роста, — до боли знакомый силуэт. Я почувствовала, что начинаю задыхаться, и запрокинула голову. Огромное существо прямо передо мной заслонило солнце и сверлит меня взглядом. Я посмотрела на тени передо мной. Вставай. Они закружились вокруг меня в диком танце, издавая звуки, которых я не мог понять. Я съежилась — моя голова раскалывалась от сокрушительной боли. Оно сделало шаг и протянуло руку. Я тоже отступила, но оно приближалось, хотя и не двигалось само. Мне некуда было бежать. ВСТАВАЙ. *** Я проснулась в поту. Комната наполнена густой, чернильной тьмой. Я мелко дрожу от холода и страха. Я не сразу заметила их — стервятников, они расселись по комнате, выжидая, и сверлят меня взглядом. Они вообще видят? Или, может быть, они просто чувствуют? Чувствуют мое тепло, мое дыхание и мой страх. На глаза навернулись слезы, но я не могу показать им, что мне страшно. Я резко выпрямляюсь, вскакиваю с кровати, отбрасываю одеяло и пробираюсь в темноте к двери комнаты. Они разбегаются по стенам, мечутся, пытаются спрятаться. Я выскочила в коридор, изо всех сил нажала на выключатель и ввалилась в тускло освещенную ванную. Я открываю кран — вода с шумом полилась в раковину — и только теперь, ухватившись за холодный край, опускаюсь на колени, чтобы безудержно разрыдаться. Пожалуйста, Боже, я хочу, чтобы они ушли. *** Я не мог есть. Физически. Одна мысль о следующем приеме пищи вызывала у меня тошноту и спазмы в желудке. На то, чтобы съесть один кусочек или ложку, у меня уходило несколько минут. От чего-нибудь более существенного, чем овощи, меня бы стошнило, если бы я вовремя не сходила в туалет. По утрам я обычно находила в себе силы выпить йогурт. Я пропускала обеды в школе — никого не волновало, ела я или нет. Но семейные ужины, и без того напряженные, превратились для меня в ад. Я улыбалась и старательно запихивала свой ужин в рот, стараясь угодить родителям, только для того, чтобы потом вырвать все до последней крошки. Мой организм отказывался принимать пищу, и я корчилась на коврике в ванной в слезах от боли и собственной незначительности. Йогурт стал моим спасением. Я ела только его, за исключением тех редких дней, когда мой организм просто не выдерживал от переутомления, и мне удавалось поесть. Но это случалось все реже и реже. Грань между мной и ними стерта. Они становятся смелее, подбираются все ближе. Они крадутся повсюду — дома, в школе, на улице и даже во сне, хотя я уже не уверена, где сон, а где реальность. Может быть, все это — одна сплошная, затяжная и чрезвычайно жестокая шутка Морфея. А может, я вообще не спала несколько недель. Реальность, как песок, просачивается сквозь мои пальцы, пока я пытаюсь ее поймать. Ощущение реальности рушится, как карточный домик, и я разгребаю карты руками, пытаясь построить его заново. Кажется, что я спрятана под стеклянным куполом — есть я и они, — а остальной приглушенный мир остался за стеной. Я стала равнодушной к бесконечному липкому снегу, к тягучей усталости во всем теле, к вечным ссорам между моими родителями и их желанию сделать друг другу как можно больнее. Кто-то неосторожно коснулся кнопки и отключил все мои чувства разом. Остался только страх — белесые шрамы на теле и тягучий привкус стали во рту. Я теряла связь с миром. Когда кто-то звонил мне, я отвечала только через несколько секунд, как будто мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Переваривать информацию становилось все труднее и занимало больше времени — я перечитывала текст по три, а иногда и по пять раз. Я постоянно натыкалась на людей и предметы — мое тело превратилось в неуправляемую машину, габариты которой я совершенно не ощущала. Я пропускала автоматические действия — не закрывала холодильник, оставляла включенным свет, забывала об открытом кране. Все, вплоть до имен одноклассников и родственников, казалось, стерлось из моей памяти и перестало иметь значение или даже существовать вообще. Остались только я и они. Незаметно для себя я стала «идеальным» ребенком. Я часто стала засыпать прямо за столом, за которым занималась до поздней ночи. По утрам я часто просыпалась раньше будильника — вставала, разминала затекшие конечности и больную шею, тащилась в ванную, чтобы там, захлебываясь холодной водой, окончательно проснуться. От нечего делать я приготовила завтрак для всей семьи и, собрав рюкзак, отправилась в школу, где, сосредоточившись, не отрывая немигающего взгляда от учителя и доски, провела несколько часов. Затем, сразу же по возвращении домой, я села делать домашнее задание и занималась до поздней ночи. Они не знали, что иначе я бы не выжила. Убирая комнату, я всего лишь пыталась разогнать их и оставить меньше места для укрытия. Сосредоточенность на уроке — это не что иное, как нежелание оглядываться и видеть силуэты, заполняющие класс. Постоянная учеба — это попытка скоротать время, переключиться на что-то, занять разум. Поздние отбои и ранние подъемы — это просто неспособность уснуть. Ведь даже во сне они меня не покидали. Каждая ночь превращалась в игру на выживание — если в моем мире они могли только наблюдать за мной, то мир кошмаров был под их контролем. Они боялись меня днем, но как только усталость брала верх, они, прокравшись в мои сны, приводили меня в первобытный, животный ужас, и я делала все, чтобы не заснуть. Я повторяла своему уставшему телу, что отдых может стоить нам жизни. «Не спи» — вечный лозунг, молитва. Единственная ясная мысль в пустой голове. Не позволяй остаткам разума кануть в лету. Большая часть меня уже спала. Лишь одинокая оболочка блуждала по земле — душа, или то, что должно было находиться внутри, застыло, напуганное непонятными силуэтами. Все происходящее было не более чем ночным кошмаром. Вязкий, непозволительно долгий кошмар, к которому я начал привыкать. Привыкай жить в постоянном страхе. *** Мои родители ужасно громко спорили. Каждое слово было не более чем очередной попыткой причинить боль. Я сидела, съежившись под столом, — испуганный ребенок, обхвативший себя за плечи. В горле застрял колючий ком, из-за чего стало трудно дышать, а глаза едва могли видеть из-за слез. Силуэты, чувствуя мою уязвимость, подбирались все ближе и ближе. Я больше не могла этого выносить — выбравшись из своего укрытия, я начала лихорадочно рыться в ящиках. Стиснув зубы в попытке сдержать истерику, я потянула на себя последний ящик. Нашла его. Я проскальзываю в ванную, сжимая в руке перочинный нож. Дверь за мной со скрипом захлопнулась, и крики внезапно стихли, как будто кто-то прибавил громкость на радио, и вместо того, чтобы наполнить окрестности громким шумом, они только тихо шипели на заднем плане. Я прислонилась к двери и сползла на пол. Голубые плитки смертельно холодны, и мне кажется, что даже воздух здесь холоднее, чем снаружи. Я подтягиваю колени к груди и кладу на них подбородок. Мой взгляд упал на мои собственные ноги — из-под широких брюк торчали только пальцы ног. На фоне кафеля они казались белыми и чужеродными — я пошевелила пальцами ног, но ощущение чужеродности не проходило. Я запрокидываю голову, чтобы не видеть этих странных, незнакомых ног, и пару минут просто сижу, закрыв глаза и слушая, как мое дыхание отражается от ледяных стен. Наконец, судорожно вздохнув, я открыла глаза и разжала руки. Ярко-красный швейцарский нож идеально лежит в моей правой руке — тяжелый, гладкий, теплый. Я открываю лезвие — оно заманчиво поблескивает в слабом свете белой лампы — и, не задумываясь, тут же царапаю ребром ладони. Белые полоски жалят, но не более того, и я яростно провожу лезвием по коже снова и снова. Боль была и остается чистой, изначальной нитью, связывающей меня с зыбкой, фальшивой реальностью. Она накатывает волнами, обволакивает меня, не давая провалиться в мой собственный кошмар. Сбивчивые, шумные мысли заглушаются инстинктом, кричащим о десятисантиметровой опасности в моих собственных руках. Я остановилась только тогда, когда заметила, что весь край моей ладони покрыт красными точечными полосами. Я замерла, наблюдая, как из порезов выступают капельки крови, сливаются в одну большую и стекают теплой струйкой к запястью. Наблюдая за остывающим следом, я вздрогнула, почувствовав, как по коже пробежал табун мурашек, вскочила с пола и судорожно сунула руку в раковину, открывая кран до упора. Струя чуть теплой воды ударила мне в ладонь, причинив острую боль, но единственное, что меня беспокоило, — это бледно-розовые струйки, унесенные в канализацию. Меня слегка трясло — я терла руку как сумасшедшая, но количество крови не уменьшалось. Я не потеряю столько крови, чтобы умереть. На ребре ладони просто нет вен или артерий, я не смогла дотронуться до жизненно важных сосудов. Или я могла бы? Как загнанный зверь, я огляделась, схватила антисептик и трясущейся рукой начала протирать порезы спиртом. Раз, два, три… Мою ладонь пронзила ужасная, жгучая боль, как будто я сунула руку в духовку. Я согнулась, сдерживая слезы и кусая губы. Кто-то постучал. — Ты в порядке? — раздраженно спросила мама. — Ты торчишь в ванной уже пятнадцать минут… Я сглотнул, поднялся с пола и выдохнул. — Да, мам, я сейчас выйду, — мой голос звучал напряженно, но горечь, разъедавшая мою ладонь, не позволяла мне говорить нормально. — Ладно, ладно… — нерешительно пробормотала мама. Она заметила, почувствовала фальшь, но не могла понять, откуда она исходит. Или не хотела понимать. Я сполоснула нож, подождала, пока стихнут шаги, и, воровато оглянувшись, выскользнула из ванной. Незамеченная, я проскользнула в комнату, сунула нож в ящик стола и только теперь взглянула на свою ладонь. Ядовито-розовые полоски больше не кровоточили, но заметно выделялись на светлой коже. Мысль о том, что на этот раз шрамы точно останутся, лениво промелькнула у меня в голове. Слегка надавив, я провела по ним большим пальцем и закрыла глаза. Голова шла кругом от аромата макарон и сыра, смешанного с запахом снега, который просачивался из окна сквозь жалюзи. Не только моя голова — казалось, что весь мир стал пустым, и я одна, парящая в бесконечном пространстве, ощущая только болезненное жжение в левой руке. Наконец, я опустила руки по швам, позволяя реальности окутать меня с головы до ног. Жжение проходит, открывая путь к очищенным, обновленным чувствам. Я чувствую, как ткань моей футболки ласкает спину, а линолеум щекочет ступни; аромат макарон и сыра, смешанный с запахом снега за окном, просачивается сквозь пелену; звон тарелок и бормотание телевизора эхом отдаются в моих ушах… *** Я открываю глаза — приглушенные запахи, звуки и ощущения, кажется, внезапно включились на полную мощность. Они огромной волной сбивают меня с ног, и я едва удерживаюсь, чтобы не упасть. Перед моими глазами взрывается фейерверк, но затем сквозь россыпь разноцветных звезд появляется комната, залитая закатными лучами. Впервые за несколько недель я в ней одна.