Часть 1: Начать издалека

В больничной палате пахло прескверно. Впрочем, на улице не лучше. Китти подкинула в руке апельсин, втайне гордясь, что сумела доковылять сюда — тело стало подводить её. Амулета при ней уже не было. Выжившие волшебники требовали вернуть государственное имущество. Правда, говорили они это как-то неуверенно. Кто знает, что может произойти, если такой могущественный артефакт окажется в руках такой опасной простолюдинки как Китти, не так ли? Да и опасно волшебнику нынче слишком сильно качать права. Но Китти и не возражала: девушка словно чувствовала, что дополнительная защита ей больше не нужна. Она села рядом с койкой и взглянула на своих... Друзей? Тело Натаниэля находилось в лежачем состоянии, глаза были закрыты. Выглядел он… неважно, по мнению Китти, но всё же лучше, чем когда она нашла его среди развалин. Правда, сейчас он скорее напоминал мумию, нежели себя. Полностью перебинтованная шея, как и лоб; руки — тоже, вплоть до пальцев. Они даже просвечивали сквозь свежую чистую одежду. Но, с другой стороны, может быть, это даже к лучшему? Всё-таки взрыв был катастрофической мощности. Травмы — соответствующие. Китти сочувственно смотрела на него, удивляясь, как же всё-таки поменялось её представление об этом юном, напыщенном волшебнике. Она усмехнулась своим же мыслям: ещё вчера она готова была убить его, если он выкинет какую-нибудь глупость, а теперь искренне надеется, что с ним всё будет в порядке. За относительно короткий промежуток времени произошло слишком много всего. — Бартимеус?… Он открыл глаза. Выражение у него (у них?) было самое негодующее. — Вы, люди, просто отвратительны, – выпалил он, не утруждаясь приветствиями. Китти только вздохнула. Она положила фрукт на столик рядом с койкой. — Что на этот раз? Его непослушное тело кое-как уселось. — Ты просто не представляешь, что мне пришлось пережить за последние два дня! — продолжал он, — Сначала меня запихивают в тело полудохлого волшебника, когда я сам далеко не в лучшей форме, и отправляют на сражение, хотя вернее будет сказать — на убой! И что дальше? Я едва не погиб, мой драгоценный хозяин в отключке, и теперь я никуда отсюда не денусь. Ах да, после всего этого пришлось, чёрт знает сколько, терпеть всё это! — он попытался указать на себя, но получилось это, мягко говоря, с трудом. Пока он возмущался, Китти смотрела на него, не отрывая взгляда и едва сдерживала себя от улыбки. Бартимеус был в своём репертуаре. Грядут перемены — точнее, уже грянули, — но хоть что-то остаётся прежним. Мысль странно утешила её. — …Нет, серьёзно, кто бы мог подумать, что люди такие сложные! — продолжал джинн. — Я проторчал здесь просто бесконечный день, и могу сказать только одно — никому не посоветую такое. И как только Факварл выдержал всё это, ведь он явно не один день торчал в людской башке! Отвратительно, просто отврати… Почему ты смеёшься!? Пока он возмущался, на лице Натаниэля отражались разные степени отвращения, ненависти, и просто усталости. Брови то и дело поднимались и опускались, иногда вместе, иногда по очереди, взгляд метался по комнате, а рот искривлялся в злобном оскале. Китти уже не скрывалась и хохотала в открытую. — Прости… — отсмеявшись сказала она. — Просто для Натаниэля ты ведёшь себя слишком эмоционально. — Потому что у него эмоциональный диапазон ограничивается лишь разной степенью усталости и недовольства, — знающим тоном сообщил Бартимеус. Он добавил: — И потому что я не Натаниэль. – теперь он уже не злился. В голосе звучала только усталость. Видимо, как еще одна разновидность утомленной интонации. – И я не закончил! Ты погляди на это! Он попытался размотать бинт на правой руке, но тот не поддавался. Джинн с чувством выругался. Китти не поняла ни слова. Вероятно, он ругался на каком-то древнем языке. Через пару минут бинт, точнее, то что от него осталось, наполовину покоились на полу, обнажая то, что так тщательно скрыто. Это была полностью металлическая рука, красиво переливающаяся на свету. Джинн выплюнул кусок бинта. — Великолепно, не правда ли? — Китти не смогла описать интонацию, с которой он это произнёс. Она уставилась на протез, разглядывая мелкие детали: еле заметные гвоздики, какие-то резины и что-то отдалённо напоминающее провода. Неизвестно сколько времени, прежде чем она смогла выдавить: — Очень... Мило. — Ага, спасибо. Уверен, Натаниэлю понравится. Он всегда любил выделяться. — Не уверена, что он имел ввиду именно это. Но почему его... – Забинтовали? Цитирую: "Это не для всех глаз." Скорее всего, не хотят афишировать то, что их хваленый волшебничек теперь инвалид. Или чтобы просто не пугал народ этими хреновинами. А может, и то, и другое. Джинн перекинул ноги через койку. Не обращая внимания на Китти, он медленно подошёл к окну. Вид наружу закрывали белые жалюзи — такие же белые, как и койка, полы, да и в принципе вообще всё в этой комнате. И от этой белизны уже тошнило. Бартимеус раздвинул жалюзи, и Китти смогла лицезреть примерно ту же картину, что и по дороге в больницу. Некогда великий Лондон превратился в пыль. Здания были наполовину разрушены армией Ноуды, а вторая половина — посохом Глэдстоуна. Те, что уцелели, словно не хотели выделяться, и пряталась за обломками падших собратьев. Людей было мало. Духов — не было вообще. Джинн закрыл жалюзи обратно и взглянул на Китти, которая стояла рядом, не решаясь что-либо сказать. — Ты рада? Вопрос застал её врасплох. — Чему?! Парень усмехнулся. По необъяснимой причине, это выглядело жутко. — Ты всю жизнь посвятила войне с волшебниками. Хотела, чтобы простолюдины не были на самом дне. Хотела восстановить справедливость, — его голос был лишён всяких эмоций. Холодный и отрешённый, точно так же, как и город за окном, и от этого Китти стало не по себе даже больше, чем когда он злился, разнося все вокруг, — Ты своего добилась. Волшебники повержены. Китти сжала губы. Бартимеус меланхолично продолжал: — Их почти не осталось, а те, кто умудрился выжить, будут помалкивать, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание кого-нибудь ненужного. И я более чем уверен, что вскоре колдовство вообще будет запрещено на законодательном уровне. Разве не этого ты добивалась? Китти не знала, что ответить. Она стояла, точно громом пораженная. Джинн был прав. Она действительно добилась чего хотела. Все усилия не были напрасны, ведь был результат. Только радости никакой не было. — За что боролась, на то и напоролась. Повисло молчание. Никто из них просто не знал, что сказать. Да и это было не нужно. Наконец, Китти сказала: — Знаешь, тебе бы лекции вести. Или аналитиком быть. Бартимеус фыркнул: — Пф! Не сравнивай человеческую чепуху и мою мудрость, копившуюся тысячелетиями, с тех самых времен, как… — Не хвастайся. Твоя мудрость не сильно сберегла тебя. И… лучше вернись обратно. — вдруг заметила Китти. Она только сейчас обратила внимание на то, что джинн стоит голыми ногами на холодном полу. — Вдруг простудишься. Он только страдальчески закатил глаза. — И почему только люди такие хрупкие? Чуть что – сразу что-нибудь да случится! Вот я… Китти не слушала. Она скользнула взглядом по комнате и заметила апельсин, который сама же сюда и принесла и положила на столик возле койки. И тут её осенило. — И когда ты в последний раз ел? Теперь уже был его черёд опешить. — Что, простите!? — А в чём дело? Человеческому организму необходима еда. Ты ведь не хочешь угробить Натаниэля, после всех усилий, приложенных к его спасению? Джинн фыркнул, с раздражением схватив апельсин, и уселся обратно на койку и принялся поедать его, даже не потрудившись отчистить от кожуры. — Я это сделал исключительно ради того, чтобы он отпустил меня обратно. – пробубнил он, — Мне и так за последние два года просто осточертела его компания, так ещё и предлагаешь мне торчать здесь до скончания веков и медленно сходить с ума похлеще старины Гонория? Нет уж, спасибочки! Пусть мне и пришлось снова спасти его тушку, я это делаю только для того, чтобы побыстрее вернуться домой... Тьфу ты! Кажется я проглотил бинт. И кто только додумался забинтовать протезы... Китти не стала комментировать некоторые противоречия в его страстном монологе совершенно непредвзятой великой сущности, не удрученной низшей формы привязанности к человеческому существу… ну, или как бы он там еще выразился. — Вкусно ? — искренне поинтересовалась она. — Знаешь, у одного китайца, которого я сожрал, была какая-то кислинка во вкусе, помнится… Китти скривилась. — Что? Ты сама спросила! — Резонно, — вздохнула она и решилась задать главный вопрос, — Ты уже искал Натаниэля? — Что ты имеешь ввиду? — осклабился Бартимеус, — Не то чтобы он без вести затерялся где-то в море. Вот я слышал об одном парне, Одиссее… — Стоп, — оборвала Китти, начиная раздражаться, — Тебе нужно, чтобы он тебя отозвал, но его здесь нет. Я говорю только с тобой и совсем не слышу его. Ты тоже его не слышишь, как я поняла. — Не могу сказать, что я очень огорчен, — проворчал джинн, — больно надо слушать его писклявый голос. И как ты вообще представляешь его «поиски»? — Его писклявый голос может вернуть тебя домой. И… э-э… может, какая-то медитация? Знаешь, погружение в недра сознания… — Гениально, — без энтузиазма сказал Бартимеус, — Предложи еще практики буддизма и уход в католический монастырь для единства со своей душой. Китти вздохнула. — Дело твое, Бартимеус. Без Натаниэля ты застрял здесь. Добро пожаловать, тебя ждет пожизненное заключение на Земле… Джинн измучено посмотрел на нее. — Что ты там говорила про медитации, котёнок?