Свободно дышать

Да, чёрт, да, — и, к чёрту, нет! Бар тот же самый, тот дрянной «Кнут и скрипка», в котором в прошлом ноябре Стив Роджерс предлагал сборной солянке из пяти придурков и шестому, идиоту сержанту, стать отрядом Коммандос. Бар тот же самый, и всё в нём то же: те же запахи — угля, пота, едких женских духов и разбавленного пива, те же звуки — слегка расстроенного пианино и гула пьяноватых голосов, тот же приглушённый ради затемнения свет; и пиво с виски перед ними со Стивом такое же, и сами они... Нет. Сами они — нет. Другие. Потому что они уже сходили за линию фронта и живые, с успехом, вернулись назад. Вернулись ночью позавчера. И — вот результат. Изменило ли вдруг их само возвращение? Или то, что они впитали в себя, чем они стали на той стороне? Может, и то, и другое, что называется общим понятием «время». Барнс по-прежнему знает, что лаборатория Золы переломала в нём. Но он свыкся с ощущениями внутри. Перемены перестали быть кошмарами из его снов, он научился чувствовать их и ими владеть. Роджерс привык быть Капитаном. Барнс привык, что тот Капитан. Барнс вобрал в себя — не в мысли, не в рассудок, а в плоть, даже в инстинкты — что это его прежний Стиви, но Стиви вот такой. Свет лампы над длинной стойкой освещает Роджерса, как в прошлом ноябре; Роджерс выдаёт такие же тупые шутки, как давно в Бруклине и как в этом же баре сколько-то (сколько?) недель назад, и опять же краснеет, понимая, что тупит, и опять же ржёт, потому что ему самому всё же смешно... И Баки смеётся тоже, но больше не вымучивая из себя смех, и больше без тоскливости и горечи, как в тот раз. Они вернулись с той стороны, они сидят и пьют виски и пиво под звуки пианино и нестройное пение — и не может ничего быть лучше, чем это. У Баки сейчас прямая спина, и обруч внутри, сжимавшийся здесь в ноябре по одной причине, в недели за фронтом по другой, исчез и лопнул. Теперь Баки смеётся заразительно, сверкая зубами и глазами, откидывая назад чуть отросшие за время рейда и оттого вьющиеся волосы. Потому что вот этот, перед ним, — его Стиви из Бруклина, судя по шуткам и смущению, и его же Роджерс-новый, красавец, чьей внешности и мощи самому Барнсу позавидовать впору... Только зависть Баки неизвестна и для него невозможна. Он хохочет над нелепостью шуток Стиви и любуется Роджерсом, они двое сливаются перед ним в одно, и так — правильно. Сержант Барнс и капитан Роджерс другие, прошлый ноябрь перечёркнут и забыт. Этот момент — здесь и сейчас — равен только самому себе. Этот момент прекрасен. Мимолётен, мгновенен, короче удара молнии, но — прекрасен. Джеймс Бьюкенен Барнс откидывается назад на высоком барном стуле, обнимая правой ладонью стакан с виски, левую бросив на колено, и, улыбаясь от взгляда на смеющегося Стива Роджерса, свободно расправляет плечи. Пожалуй что, в этот миг он полностью, без всякого изъяна, счастлив.