Часть 2

После изысканного, по мнению орков, ужина, охотники улеглись спать. Спали как могли: кто - на земле, кто поборзее - на траве, кто-то умудрился раздобыть большой пласт коры от дерева, кто-то вырвал гигантский лист и укрылся им, как мягким одеялом. Лишь сын да отец не спали. Отец - потому что его очередь дежурить. Сын - потому что не мог уснуть. Он слишком много думал. - Папа..? - еле слышно произнёс мальчик. Услышав вопросительное мычание, он продолжил: - А почему никто не хочет знать, как устроен мир? Откуда появились мы, эльфы, люди? Почему мы именно такие, какие есть? Почему никому не интересно? Орк-отец негромко вздохнул. - Потому что, Охр, орки не любят думать. - голос его совмещал в себе нотки недовольства, некой злости и грусти. - Только нам с тобой совершенно не повезло. - Почему не повезло? - мальчик догадывался, что имел в виду его отец, но хотел убедиться. - Потому что мы не такие, как все орки. - Он повернул голову в сторону сына. - Тяжело быть не таким, как все. Его глаза внимательно впивались в мальчика. Он ждал определенного ответа. Он ждал доказательств того, что он поняла всё правильно насчёт своего сына. Охр и раньше замечал, что его семья ведёт себя не так, как окружающие: они не кричат, не вступают в драки, следят за чистотой и порядком. И его мама и папа в принципе не разговаривают ни с кем, кроме как друг с другом. Но он только сейчас начал понимать, почему так. Сама фигура его отца выделялась на общем фоне. Даже если сравнить его с тем же самым грузным громким типом с дурацким прозвищем Дуболом - его отец меньше, тише, серьёзнее и значительно несчастнее. Только сейчас Охр осознал, что не видел улыбки отца. Мальчик не менее внимательно смотрел на своего отца. Он изучал его так, словно видит впервые. Для него не впервой видеть эти торчащие вверх нижние клыки, этот выступающий подбородок, этот большой нос с огромными ноздрями, оттопыренные неаккуратные уши и зелёное, несуразно большое тело. Но впервые он увидел эти глаза: голубые, как вода в чистейшем источнике, который он только видел. Они светились так ярко, словно могли осветить весь свет. И столь могущественный взгляд навечно заперт в этом жалком, до ужаса некрасивом теле. Охру стало грустно. До кома в горле грустно. Хотелось плакать от несправедливости и от отчаяния. Он всё понял. И понял даже то, что, на самом деле, он не хотел бы всего этого понимать. Отец вздохнул. Он обо всём догадался по лицу сына. Дальнейшие слова были бы излишни. И они сидели в тишине. Слышны были лишь треск костра и периодическое шмыганье детского носа.