•••

Каждую ночь он приходит. Он неживой. Или это мне так кажется. Черный силуэт. Он стоит в углу моей комнаты, неподвижный и густой, как сгустившаяся тень. Сначала я сходил с ума от страха, зарывался с головой в одеяло, задыхался в его влажной тьме. Но что-то изменилось. В нем. Или во мне. Но не буду забегать вперед. Начну с самого начала, с той гнили, из которой все проросло. Жить в бабушкиной хрущевке, старой, пропахшей совком и тлением, для меня никогда не было ново. Так живут многие, а многие живут даже хуже. А у меня — целая квартира, работа. Жаловаться, в общем-то, не на что. Двадцать пятого декабря я свалился с жаром. Ужасное ОРВИ, самое подлое — накануне Нового года. Пока весь город метался в предпраздничной суете, скупая мишуру и подарки, я валялся в постели, разбитый и мокрый от пота. Температура подбиралась к отметке 38, нос не дышал, и я был готов отрезать его — лишь бы вдохнуть, один только раз вдохнуть полной грудью. Где-то между вторым и третьим часом ночи я проснулся от удушья. От абсолютной, животной невозможности втянуть в себя воздух. В полубреду, не поднимаясь, потянулся к каплям на тумбочке — и застыл. В углу комнаты стояло нечто. Темное. Плотное. Не свет и не тьма, а их изнанка. Я нырнул под одеяло, свернувшись калачом. Мозг лихорадочно перебирал варианты: вор, маньяк, галлюцинация на фоне температуры. Что угодно. Лишь бы не то, чем это пахло на самом деле — тишиной и пустотой из другого мира. Собрав остатки воли в кулак, я выдернул голову из-под одеяла, шлепнул по кнопке ночника. Свет не помог. Силуэт стоял на месте. Черный, ясный в своих очертаниях и абсолютно непонятный моему сознанию. Он не был человеком. Он был местом, где человека больше нет. Тогда началась паника. Я скулил, плакал, выл в подушку. Я молился, вытаскивая из памяти обрывки детских походов в церковь с матерью, бабушкины нашептывания о спасении. Я пытался убедить себя в психозе, в припадке, в чем угодно. Но он не исчезал. Он просто стоял. Беззвучный. Неподвижный. Ничто. Не помню, как уснул. Вернее, как отключился, потерял сознание от истощения. Весь следующий день я все списывал на бред. На кошмар, порожденный жаром. О, как я хотел, чтобы это было правдой. Но следующая ночь, с двадцать шестого на двадцать седьмое, расставила все по местам. Он снова был там. Снова паника. Снова молитвы, уже истеричные, полные торга и унижения. Я умолял судьбу, того самого Господа, которого предал забвению, о прощении, о помощи, о пощаде. Двадцать восьмого числа я достал заветную бутылочку со святой водой. Выплеснул ее в проклятый угол, уверенный, что завтра все кончится. Черный силуэт был неисправим. Он приходил каждую ночь. Он ничего не делал — только стоял. Но этого было достаточно. Он высасывал из комнаты воздух, вытравлял свет, превращал жизнь в постоянный, тлеющий ужас. Болезнь отступила, но я стал разлагаться. Перестал выходить, перестал спать, начал не жить, а медленно тонуть. Квартира превратилась в склеп: днем тусклые лучи солнца с трудом пробивались сквозь грязные стекла, вокруг кровати медленно вырастали баррикады из мусора, а в воздухе висел сладковатый, навязчивый запах гнили. Он усиливался с каждым днем. И страх... страх постепенно отступил. Осталось что-то худшее — оцепенение, тягучее наблюдение. Каждую ночь я просыпался и смотрел на него. Искал в его форме ответ. Но так и не решался подойти, прикоснуться. Я просто наблюдал. Так же, как наблюдал тогда, за смертью той девочки, что пропала двадцать четвертого декабря. Я наблюдал, как жизнь медленно покидала ее тело под давлением моих пальцев на ее шее. Как свет в ее глазах гас, превращаясь в ту же непроглядную черноту, что теперь стояла в углу. Спасибо, что потерялась. Мне было приятно слышать твои последние вздохи. Теперь я слышу только тишину. Его тишину.