⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

      Темнота в доме Урокодаки наступает быстро. Холод ещё быстрее.       Гию сидит на крыльце, босыми ступнями упираясь в дерево. Под ногтями засохшая грязь — результат дневной тренировки, которую он провёл дольше, чем требовалось. Он не хотел идти внутрь. Там… слишком тихо.       Ветер приносит запах сосны. И тонкую, едва уловимую ноту железа. Она всегда появляется ближе к ночи.       Он знает, что никакого железа нет. Это память. Или наказание.       Гию сгибает пальцы. Костяшки хрустят. Он чувствует, как в груди расползается знакомое ощущение тяжести то, что приходит каждый раз, когда он остаётся один.       Иногда ему кажется, что он живёт в этом ощущении. А всё остальное — только короткие перерывы.       Сабито садился рядом всегда уверенно. Гию это раздражало. Не потому, что Сабито был громким или слишком прямым. Нет — он был… целым. Ужасающе целым для мальчишки их возраста.       Он мог просто сесть рядом спокойно, уверенно, как будто так и должно быть. Гию ненавидел эту простоту — там, где у него всегда была пустота.       — Ты снова держишь меч как калека, — говорил Сабито. Без злобы.       Без насмешки. Просто факт. Гию отворачивался, хотя знал, что это только подтверждает правоту.       И да — он хотел стать сильнее. Но ещё сильнее он хотел исчезнуть. Потому что Сабито смотрел прямо, резко, честно, а Гию чувствовал себя пустым рядом с ним.       Пустым — и лишним.       ---       Вечер. Ещё один.       Гию слышит, как Урокодаки где-то внутри переставляет посуду. Иногда раздаётся стук. Иногда кашель. Звук живого дома.       Но рядом с ним — всё такая же пустота.       Он смотрит на собственные руки. Кончики пальцев белеют. Он не чувствует их. Иногда он думает — было бы лучше, если бы он не чувствовал вообще ничего. Потому что каждое чувство тянет за собой одно и то же имя.       Сабито исчез быстро. Точнее ушёл быстро. Исчез он медленно.       Он помнит только один момент отчётливо:       Сабито стоит перед ним. Слишком спокойный. Слишком собранный. Как будто всё уже решено. Без него.       — Стой, — сказал тогда Гию.       Он хотел продолжить, но слова не собирались.       Он должен был сказать: «Не иди один».       Он должен был сказать: «Я пойду с тобой».       Он должен был сказать хоть что-то, что могло бы переломить ход событий.       Но сказал только это идиотское, слабое, несодержательное «стой».       Не просьбу.       Не приказ.       Не отчаяние.       Звук.       Сабито даже не повернулся полностью. Только бросил взгляд через плечо — усталый, короткий, безмолвный.       «Ты останешься.»       И ушёл.       И Гию остался.       Как приказано.       Как удобно.       Как трусливо.       ---       Он не хотел знать, как он погиб. Ему бы никто и не сказал.       Он не хотел слышать, что Сабито умер быстро.       Он не хотел слышать, что Сабито умер медленно.       Он не хотел слышать ничего, потому что любая версия — приговор.       Если Сабито погиб мгновенно — значит, Гию не помог.       Если долго — значит, Сабито ждал помощи, которой не было.       И в обоих вариантах вердикт был один: он виноват. Снова то же самое. Он остался. Другой умер.       Ночь тянулась слишком долго. Гию не мог спать. Не мог сидеть. Не мог ничего.       Он нашёл старую коробку с нитками в комнате Урокодаки. Думал вернуть на место. Не вернул.       На полу лежали два хаори. Одно — красное, принадлежавшее сестре. Другое — разорванное до дыр, пропитанное чужой кровью. Сабито.       Он не знал, зачем положил их рядом.       Он не знал, зачем сел перед ними.       Гию взял ткань. Пальцы дрожали, поэтому он сжал их сильнее, пока боль не приглушила дрожь.       Он начал шить.       Не аккуратно. Не ровно. Не так, как учила сестра.       Он тянул нить слишком резко, будто пытался стянуть что-то внутри себя то, что не сходилось.       И каждый раз, когда игла проходила через ткань, он видел перед собой силуэты. Сабито — уходящего. Себя — остающегося.       Шов уходил криво, нитка путалась. Он перешивал. Снова. И снова.       Он не думал о том, что делает. Он просто выполнял движения, чтобы не слышать собственное дыхание. Чтобы руки были заняты. Чтобы не сидеть в пустоте.       Когда он поднёс ткань ближе, почувствовал слабый запах хвои. Тот, что оставался на хаори Сабито после тренировок в лесу.       Гию замер. На мгновение.       Потом продолжил.       Игла снова вошла в ткань. Слишком глубоко — он проколол кожу. Капля крови скатилась по пальцу, впиталась в белую нить.       Он не стряхнул её. Не перевязал палец. Просто продолжил шить.       С утренним светом он понял, что почти закончил. Хаори получилось странным, неровным, немного тесным. Чужие цвета лежали рядом, как два кусочка людей, которых он не смог удержать в живых.       Он долго смотрел на него. Будто ждал, что ткань что-то ответит.       Не ответила.       Гию сложил хаори и молча накинул на плечи. Оно было чуть у́же, чем нужно. Слишком тёплое. Слишком живое.       Он закрыл глаза и на мгновение почувствовал, что его удерживает что-то — не руками, не объятием, а тяжестью долга.       Он выдохнул.       Но легче не стало.       ---       Если бы Сабито был жив, он бы сказал что-то резкое. Он бы снова поднял меч Гию за рукоять и поставил ноги шире. Он бы заставил его смотреть в глаза. Он бы сказал коротко и очень ровно — «встань». И Гию бы встал, даже если бы не мог.       Но Сабито нет. И поэтому Гию смотрит в пустоту.       И в этой пустоте — отражение.       Не лица. Не прошлого. А того момента, когда он сказал «стой», вместо того чтобы сделать шаг вперёд.       Разбитая маска висела на стене — символ выжившего. Чужой символ.       Он не прикасался к ней.       Он повернулся и вышел во двор.       Утром снова тренировка. Снова тишина. Снова долг, который он не может выполнить, но обязан продолжать.       Потому что он жив. А Сабито — нет.       Уже во второй раз он дышит чужим воздухом. Он должен продолжать. Даже если не может.