16-го октября

16-го октября

Не имеет смысла уточнять, что с утра я уже дожидался своего проводника у дверей. К моему счастью, он очень скоро поспешил выйти, и мы отправились в путь. Как я смог понять, заехали мы в один из отдаленных и небогатых районов Петербурга, где лошади остановились у двухэтажного дома с облезлой краской и довольно непрезентабельным видом. — Только не вздумай сказать, что мы приехали — усмехнулся я, оценивающе поднимая глаза на откровенно убогое, чуть не покосившееся здание. — Погоди, скоро оно будет казаться тебе совсем другим! — отвечал француз, улыбаясь и похлопывая меня по плечу. Явно тот уже считал меня своим если не другом, то по меньшей мере очень хорошим приятелем. Ничего не ответив, я только презрительно отвернулся, стараясь не заметить побольше недостатков у того, что скоро должно казаться "совсем другим". По грязной лестнице (грязь, видно, скоро тоже должна стать "совсем другой"!) мы поднялись на второй этаж, где мой проводник уверенно постучал в хиленькую дверцу. Почти сразу послышался стук маленьких ног по деревянному полу, после чего по-китайски одетая девушка отворила дверь, едва поднимая взгляд на пришедших. За ней же из дальней комнаты вышел действительно настоящий китаец. Что же, уже как минимум в одном француз не обманул меня. Обратившись к нам, китаец что-то произнёс на своём языке, а тонкие губы его изобразили улыбку. — Добрый день — поспешила перевести девушка, отворявшая дверь. — Он не говорит по-русски — шепнул мне товарищ — его жена будет переводить всё, что потребуется. Я кивнул, разглядывая тем временем переводчицу. Судя по голосу и внешности, она была русская. Выглядела наверняка старше своих лет, так как представляла собой картину полного жизненного разочарования, прикрытую только усталой, но всё же любезной улыбкой перед посетителями. В первую очередь в глаза бросилась её необычайная худоба. Кроме того, кожа была совершенно бледная, что оставалось заметным даже под слоями старательно втертых румян, губы иссохли, длинные тёмные волосы местами были запутаны в странные комки на китайский манер, а глаза, такие же пыльно-серые, как и вся обстановка комнаты, горели какой-то болезненной и безысходной, непередаваемой никаким сравнением печалью. Впрочем, окружение действительно соответствовало такой внешности. Всё, что было в просторной комнате это маленький столик в углу и невероятно широкая и вместе с тем поразительно низкая кровать. Проход в соседнюю комнату был завешен пыльной шторой, такая же закрывала окно, так что свечи, как и измученные глаза жены мастера, горели еще печальнее, еще манящее в этом дрянном помещение. Прежде чем нам поднесли удивительной красоты, с резными драконами причудливой формы чуть потертую трубку из слоновой кости, моё ознакомление с опиумом началось с предварительной инструкции, слово за словом переводимой хозяйкой. Приводить ту инструкцию здесь я не вижу ни малейшего смысла, ведь бумага и без того на исходе, а эти слова до сих пор отлично сохранились в моей памяти. Как оказалось, курение опиума – целый особенный ритуал, чьё приготовление хранится в тайне, известной лишь искусным opium master. – Чем больше курений прошло через трубку, тем ценнее она считается – произнесла девушка, наконец подавая прекрасный объект нашего сюда визита. Мне было предложено испробовать первому, я дал согласие. Теперь же описание последующего кажется мне невозможным, нереальным и слишком тусклым для всего того, что удалось ощутить спустя пару мгновений после вдыхания опиума. Запишу лишь некоторое: первое исчезает время. Его будто никогда и не существовало, оно не властно над курящим опиум; сознание становится ясным как никогда прежде, а после охватывает это неизмеримое блаженство, удовольствие или, нет, скорее даже спокойствие. Успокоение. Выходящие из трубки клубы пара (а это именно пар, совсем не похожий на грубый и обыкновенно резко пахнущий дым) стелятся по кровати, по телу курящего, по всему, как кажется, миру, накрывая его ясностью, чистотой, спокойствием, безвременьем. Нет, такое нельзя описать.