Глава 20 Несломленная

Иди не смотря ни на что, смейся судьбе в лицо и жги, жги все вокруг себя и помни, пламя когда-нибудь поглотит и тебя. Всё оказалось гораздо тяжелее, чем в её самых плохих предположениях. Она выросла во дворце, где любая прихоть исполнялась сию минутно, потому что ты была наследницей престола. Где полы были устланы коврами, поглощающими даже эхо шагов. Где столы ломились от изысканных блюд, а дальние расстояния преодолевались в мягко покачивающейся карете с бархатными подушками и подогретым вином в хрустальном графине. Но здесь, в лесу, каждый шаг, сделанный самостоятельно, отдавался в теле тупой, настойчивой тяжестью и болью. Адель была физически подготовлена. Её тренировали лучшие рыцари королевства. Она могла выстоять долгие часы в стойке, её мышцы помнили напряжение и выносливость. Но это была выносливость паркета и тренировочного зала, выверенных движений и чётко поставленного дыхания. Здесь всё было врагом. Земля под ногами — не твёрдый мрамор или утоптанная дорожка сада, а зыбкая, коварная масса из грязи, прелых листьев и невидимых корней. После недавнего дождя она засасывала подошвы её ботинок, так что с каждым шагом приходилось прикладывать усилие, чтобы оторвать ногу от хлюпающего плена. Грязь липла к коже, холодная и липкая, проникала в швы, утяжеляла каждый шаг. Воздух вокруг — не аромат цветущих оранжерей или тонких духов, а плотная смесь запахов влажной земли, грибной сырости и чего-то дикого, животного. Он был тяжёл для лёгких, и дышать приходилось глубже, что быстро вызывало непривычную усталость. Лес. Он не стоял благородно и безучастно, как деревья в парке. Он наступал. Ветви, низкие и цепкие, хлестали её по лицу, оставляя тонкие, жгучие царапины. Колючие кусты цеплялись за грубую ткань плаща Генриха, пытаясь удержать, замедлить. Липкая, невидимая паутина облепляла лицо и волосы холодными, отвратительными нитями, от которых она вздрагивала и смахивала их с отвращением, забывая на миг о королевском достоинстве. Она шла. Шла, потому что другого выбора не было. Шла, стиснув зубы, ощущая, как плащ намокает от росы и становится ещё тяжелее, как ноет каждая мышца в ногах. Шла, проклиная в мыслях эту грязь, эти колючки, этот лес, который, казалось, намеренно испытывал её на прочность. Но с каждым шагом, с каждой преодоленной сотней шатких метров, происходило странное. Боль не утихала, но становилась все привычнее. Гнев и отвращение медленно выжигались физическим усилием, оставляя после себя пустоту, которую постепенно заполняла ясность. Здесь был враг простой и понятный: грязь, расстояние, собственная усталость. И с каждым шагом она училась их побеждать. Она находила более твёрдые кочки, научилась отводить ветки рукой прежде, чем они ударят по лицу, приноровилась к скользкой почве. Это было унизительно, тяжело, больно. Но это было честно. И в этой мучительной, примитивной честности мира царапин и усталости начало рождаться что-то новое. Не принцесса Адель. Не наследница Мистэри. А просто девушка, идущая по лесу. С камнем вместо сердца, с мечом у бедра и с бесконечной дорогой впереди. Она остановилась, опершись о мокрый ствол сосны, перевела дух. Ладонь сама потянулась к тёплому камню на груди, будто ища подтверждения, что всё это не сон.

«Живи, Адель. Живи долго. Живи ярко.»

Слова отца прозвучали в памяти не как укор, а как напутствие. Ярко. Сейчас это значило просто — сделать следующий шаг. Потом ещё один. И ещё. Она с силой оттолкнулась от дерева, снова заставила ноги двигаться вперёд, сквозь чащу, сквозь боль, сквозь грязь. Корона где-то там, далеко. А здесь и сейчас была только дорога. И её необходимо было пройти. Дорога была не просто долгой. Она была изматывающим, медленным распадом всего, что она знала о себе. Ночь. Без кровати с пуховыми перинами, без балдахина, защищающего от сквозняков. Она пряталась за самым толстым стволом, что могла найти, куталась в грубый, теперь всегда сырой плащ и пыталась заснуть. Сон приходил урывками, тяжёлый и беспокойный. Она вздрагивала от каждого шороха, от хруста ветки, от далёкого волчьего воя. Прислушивалась к темноте, которая была не тихой, а наполненной сотнями незнакомых, угрожающих звуков. Она лежала, сжимая рукоять меча, и ощущала себя не наследной принцессой, а зверем на чужой территории, за которым охотится всё невидимое лесное царство. Питалась тем, что находила, потому что просто знала, если надо идти, надо есть. Горсть кисловатых лесных ягод, горстка орехов, найденных под дубом. Голод был, но странно не таким, каким она ожидала его чувствовать, скорее просто осознание, что он должен быть. Тело, привыкшее к обильной и изысканной пище, бунтовало, требуя своё. Она не всегда понимала, чего именно оно хочет, но научилась слушать его базовые, животные сигналы: есть, пить, спать. И делала то, что могла. Как умела. На третий день лес начал редеть. Чаща сменилась редколесьем, а потом перед ней открылась долина, и вдали, у слияния двух речушек, показался город. Не город — скорее городок. Скорее, большое торговое селение с деревянным частоколом и дымом, стелющимся из десятков труб. Адель замерла на опушке. Где она? В каких именно землях она находится? Но одно она знала точно: лицо показывать нельзя. Её черты, её глаза цвета грозового неба могли быть узнаны даже здесь, на краю света. Она натянула капюшон плаща, глубоко надвинув его на лоб. Потом оторвала узкую полосу от подола своей и без того рваной рубашки и, стараясь не думать о гигиене, обмотала ею нижнюю часть лица, оставив только глаза. Теперь она была не принцессой, даже не изгнанницей. Она была никем. Одна из тысяч бродяг, скитальцев, беглецов. Город встретил её именно так. Взгляды мельком скользили по её грязной, пропыленной одежде, по плащу, слишком хорошему для нищей, и тут же отводились. Её осанка, её взгляд, говоривший «не подходи», делали своё дело — люди инстинктивно давали ей дорогу. Адель же, в свою очередь, жадно анализировала всё: покрой простых шерстяных платьев женщин, кожаные безрукавки мужчин, грубые, гортанные акценты в речи, доносящиеся с рынка. Она вдыхала запахи — не дворцовые ароматы, а дым костров, кожу, навоз, пряные травы и тяжёлый, сладковатый запах местного пива. «Западные земли. Скорее окраины, ближе к границе с вольными поселениями. Неплохо», — пронеслось у неё в голове холодной, расчётливой мыслью. Значит, она шла в верном направлении — на северо-запад. Значит, до земель герцога Севера ещё далеко, да и стоит ли сразу идти туда? Она шла по утоптанной грязной улице, мимо лавок. И тут её настиг запах. Настоящей, горячей еды. Жареного мяса, свежего хлеба, тушёных с луком овощей. Живот её сжался судорогой, осознание настоящей еды въелось в голову. Голод, должен был быть вспыхнуть нестерпимым пожаром, но лишь разум понимал надо поесть. Иначе упадёшь. И не встанешь. Решение пришло само, унизительное и единственно возможное. Она подошла к одной из лавок, где полная, краснолицая женщина продавала лепёшки и похлёбку. Адель встала в стороне, опустив голову, стараясь казаться меньше, безобиднее. Потом сделала шаг вперёд. — Простите... — её голос вышел тихим, хриплым от неиспользования и умышленного приглушения. Она боялась, что даже тембр может её выдать. — Не могли бы вы... угостить куском хлеба? У меня нет денег. Но я... я очень голодна. Женщина осмотрела ее с ног до головы, нахмурилась. — Здесь ничего просто так не дают, иди отсюда, замарашка. Нет денег, иди заработай Грубость.Прямая. Неприкрытая. Голая, как кулак. Во дворце грубость всегда была завёрнута в шёлк намёков, отточенную язвительность, холодную вежливость, что ранила глубже крика. Но эта… эта была как удар обухом по голове.

«Иди отсюда, замарашка.»

Слова висели в воздухе, простые и жёсткие, как булыжник мостовой. Адель молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Не от возмущения — её гордость была придавлена физической нуждой и страхом быть узнанной. А от внезапного, ослепляющего понимания. Здесь не было Адель, наследницы престола. Здесь была девушка в грязном плаще, с замотанным лицом, без гроша в кармане. Никто не кланялся. Никто не заискивал. Здесь были свои законы, и первым из них был, нет денег — нет еды. Она отошла от прилавка, запах тёплого хлеба и жареного мяса преследовал её, сводя с ума. Слова той женщины звенели в ушах.

«Заработай».

Как? Она умела вести дипломатические переговоры, читать древние трактаты, держать в руке меч и разбираться в магии. Она могла составить бюджет провинции и распознать яд если потребуется. Но как заработать на кусок хлеба в захолустном приграничном городке? Она остановилась, прислонившись к холодной стене дома, и закрыла глаза, пытаясь заглушить нахлынувшее отчаяние. Плащ Генриха пах дождём, лесом и теперь — городской пылью. Меч у бедра был сейчас бесполезен. Дневник за поясом — тоже. Королевское происхождение, знание магии, титулы — всё это было пустым звуком. Прахом. Её взгляд упал на её собственные руки, испачканные в грязи, с обломанными ногтями. А потом — на ближайшую улочку, где у колодца две женщины таскали тяжёлые вёдра. Далее — на кузницу, откуда доносился звон молота о наковальню. На мальчишку, подметавшего порог таверны. Работа.Физическая, простая, за гроши. Сердце сжалось от горького протеста. Но разум, холодный и ясный, уже оценивал возможности. Она была сильна. Вынослива. Её тело, хоть и изнеженное дворцом, прошло суровую подготовку к испытаниям. С глубоким, решительным вдохом она оттолкнулась от стены и пошла, уже не бесцельно, а высматривая. Она искала не взгляд сочувствия, а потребность. Потребность в паре рук. В конце концов она увидела его: пожилого кузнеца, одного, пытавшегося в одиночку тащить тяжеленный мех к горну. Рядом лежала груда нерасфасованного угля. Адель подошла, держась на почтительном расстоянии, но так, чтобы он её заметил. — У вас есть работа? — спросила она, заставляя свой голос звучать низко и хрипло, маскируя привычные интонации. — Мне нужен хлеб. Я могу таскать уголь. Или воду. Или… что угодно. Кузнец остановился, вытер пот со лба грязной рукой и окинул её оценивающим взглядом. Его глаза были умными, усталыми. — Руки целы? Спина не сломана? — бросил он отрывисто. — Целы. Не сломана, — ответила Адель, и в её голосе прозвучала та самая сталь, что заставляла трепетать советников. Кузнец что-то уловил в её тоне. Не просьбу, а что-ли заявление. Он хмыкнул. — Уголь в мешки. До вечера. Потом — миска похлёбки и место в сеннике. Согласна? Сенник. Там, где спит скот. Где пахнет навозом и сеном. Где она, наследница престола. Она кивнула, не доверяя голосу. — Согласна. Она сбросила плащ, аккуратно сложив его с мечом и дневником в сторонке, закатала рукава грубой рубахи, которую дала Ариса, и подошла к горе угля. Первый мешок показался невероятно тяжёлым. Чёрная пыль сразу въелась в кожу, забилась под ногти. Она закашлялась. Но подняла. Отнесла. Вернулась за следующим. Работа была каторжной, унизительной, бесконечной. Мышцы горели, спина ныла, пот заливал глаза, смешиваясь с угольной пылью. Каждый раз, опустошая лопату в мешок, она вспоминала бальные залы, шёпот восхищения, лёгкость бытия. И каждый раз гнев и стыд сжигали эти воспоминания дотла, оставляя только здесь и сейчас лопата, уголь, мешок. Следующий. И следующий. Кузнец, по имени Торген, наблюдал за ней украдкой. Девчонка — видно, что не из простых, по рукам видно и по тому, как сначала неумело взялась. Но не ныла. Не просила пощады. Работала молча, с каким-то отчаянным, яростным упрямством. Как человек, который либо сбежал от чего-то ужасного, либо идёт навстречу чему-то ещё более страшному. К вечеру груда угля была расфасована. Руки Адель дрожали от усталости, под ногтями была чёрная кайма, лицо, несмотря на повязку, было испачкано в полосах пота и грязи. Торген молча указал ей на деревянную миску с дымящейся похлёбкой — простой, из корнеплодов и крупы. И на дверь в низкий пристрой — сенник. Она съела,не жадно, но каждая ложка была осознанием, маленьким, вкус не такой как она ожидала. Дело было не в качестве, скорее в ней самой. Но мысль пролетела незаметно, ведь было только одно, надо есть, чтобы двигаться. Потом забрала свой плащ и вещи и зашла в сенник. Запах был таким, каким и должен был быть. Она нашла относительно сухой угол, расстелила плащ, завернулась в него, прижав к груди свёрток с мечом и дневником. Над головой мычала корова. Где-то скреблись мыши. Тело гудело от боли и усталости. Но внутри, под слоем грязи, унижения и невероятной усталости, теплилась крошечная, но яркая искра. Она заработала на еду. Сама. Не титулом, не угрозой, не манипуляцией. Своими руками. Это была ничтожная, жалкая победа в глазах любого придворного. Но для девушки в сеннике, с пустым местом внутри, где раньше была магия, и с камнем вместо сердца — это была победа та, что начинается с самого дна. Перед тем как сомкнулись веки, её рука снова нащупала александрит. Он был тёплым. И на этот раз ей показалось, что это тепло было похоже на одобрение. Дни тянулись, сливаясь в одно тяжёлое, полное странных противоречий путешествие. После города с его случайной работой у Торгена, Адель снова вышла на дорогу. Несколько золотых звенели в её кисете — не богатство, но возможность. А вот ночь, проведённая на настоящей, хоть и жёсткой соломенной подстилке, не принесла ожидаемого облегчения. Утренняя усталость была той же, что и вечерняя: неглубокой, поверхностной, как будто её тело запомнило чувство изнеможения, но не испытывало его по-настоящему. Она шла, пытаясь прислушаться не к разуму — тот бубнил старые, заученные истины: нужно есть, спать, пить — а к самому телу. Память услужливо подкидывала образы: скромные, по дворцовым меркам, но всё же изысканные завтраки; тепло мягкой постели после долгого дня. Но в ответ изнутри доносилась лишь... тишина. Живот не урчал. Жажда не пересыхала в горле спазмом. Усталость не валила с ног, а лишь висела лёгкой, назойливой пеленой. Она остановилась посреди пыльной дороги, и осознание ударило её с новой силой: как решать проблему с отсутствием магии, если она не может разобраться даже с собственным телом? Так начался её личный, безмолвный эксперимент. Неделя, может, две — время потеряло чёткие границы — превратилась в череду намеренных испытаний. Она спала на голой земле, выбирая места с острыми камнями и шишками под спиной, чтобы утром ощутить хоть какую-то болезненность. Тело отзывалось смутным дискомфортом, но не той глубокой, знакомой болью разбитых мышц. Она купалась в ледяных ручьях, вдали от любопытных глаз, чтобы кожу обожгло пронизывающим холодом. Холод был. Но он оставался на поверхности, не проникая внутрь, не заставляя зубы стучать в лихорадочной дроби. — Я не понимаю, что со мной, папа, — прошептала она, глядя на свою окровавленную ладонь. — Так и должно быть? Моё тело словно замерло в одном моменте. Я чувствую, но... словно сквозь толстое стекло. Настоящую, сильную, глубокую боль почти не ощущаю. Оставшийся месяц Адель провела не в странствиях, а в маленькой деревушке у подножия холмов. Здесь она нашла работу — уже не за хлеб, а за медные и серебряные монеты. Весь день её занимал тяжёлый, примитивный труд: рубка дров (топор сначала казался неподъёмным, но тело подчинялось, не протестуя усталостью), укладка поленниц, уход за скотом, уборка навоза. Физическая работа, которая должна была выжимать все соки. Но ни разу, даже в самый разгар труда, Адель не почувствовала голода. Она прерывалась на обед, когда заботливые старики, хозяева фермы, приносили ей миску похлёбки или печёную картошку. Она ела. Машинально. Потому что так надо было. Потому что вид еды не вызывал ни отвращения, ни желания. Организм молчал. По вечерам, сидя на скрипящих ступенях своего сарайчика-комнаты, она клала руку на грудь, поверх тёплого александрита. — За этот месяц я кое-что поняла, — мысль текла чётко, холодно, как вода по камню. — Тело замерло. Оно мертво, но функционирует. На каком-то… базовом, низменном уровне. Я дышу. Чувствую холод, тепло, боль — но всё это приглушённо, словно сквозь толстый слой ваты. Я могу не есть и не пить вообще. — В её внутреннем голосе не было ни ужаса, ни восторга. Была констатация факта. — Это очень удобно. Страшно удобно. И это делает меня не человеком, а инструментом. Идеальным, выносливым оружием. Да, она чувствовала себя не человеком, а инструментом. Оружием, которое отточили и запустили в полёт, не спросив, хочет ли оно лететь. И этот инструмент, чтобы выполнить свою функцию — дойти, выстоять, победить — был лишён «слабых» человеческих потребностей. Его заправили одной-единственной, страшной силой: жизнью Генриха. И теперь эта сила вела её вперёд попутно стирая с неё всё лишнее, всё хрупкое, всё, что могло бы сломаться по дороге. Она провела пальцами по шероховатой поверхности стола, оставляя тонкий след в пыли. След стирался, как затягивалась рана на её ладони. — Я не уверена, есть ли у этого предел. Не стала проверять здесь, на глазах у людей. Сон… с ним сложнее. Я чувствую приглушённую усталость. И ложусь спать с наступлением ночи — машинально. Потому что так делала всегда. Потому что считаю это… правильным. Чтобы не превратиться окончательно в монстра. — В этих словах прозвучала первая за долгое время трещина, тонкая, как паутинка на стекле. Страх не за тело, а за душу. — Да. Стоит продолжать есть. Пить. Спать. Иногда. Чтобы не потерять… себя. Того, что от меня осталось. Она откинулась на стул, и взгляд её упал на потёртый кожаный дневник, лежащий рядом с мечом. Карты. Планы. Её новый закон. — Когда выработаю ритм, заработаю немного больше — отправлюсь в город покрупнее. Адрагиль. Там, говорят, есть подпольные продажи камней из Разломов. Их используют для усиления магии, как временные батареи. Надо начать с них. Потом… добраться до самого Разлома. Или… — она на мгновение задумалась, и в глазах её мелькнула старая, холодная решимость, — …или позаимствовать из маленьких Храмов. Хотя я даже не знаю, смогу ли я вообще впитывать магию и удерживать её в себе. Но надо накопить. Накопить достаточно, чтобы двигаться по твоей карте, папа. Она открыла дневник на знакомой странице. На одной из схематичных карт, рядом с горами на севере, был отмечен небольшой, но ясно очерченный контур. Дворец Мистэри полуразрушенный, в памяти всплывали обрывки разговор, текстов из свитков, что после проклятия, часть дворца разрушена, часть уцелела. Там вроде живут потомки Мистэри из самых дальних веток. И рядом — пометка Генриха, его твёрдый, угловатый почерк: «Старый дом, даст ответы» — Я доберусь туда, — прошептала она уже вслух, и в тишине каморки слова прозвучали как клятва. — Обещаю. Она закрыла дневник, прижала ладонь к александриту. Камень, как всегда, ответил ровным, глухим теплом. Подтверждением.Фактом её существования. Она задула свечу и легла на жёсткую постель. Глаза её были открыты и смотрели в темноту, невидящие, но полные расчёта. Она не чувствовала усталости. Не чувствовала голода. Но она выбрала лечь. Выбрала имитировать сон. Потому что это был последний, хрупкий ритуал, связывавший её с тем, кем она была. С Аделью. С человеком. А завтра снова будет работа. Потом — дорога. Потом — камни, магия, которую она, возможно, больше не сможет почувствовать, и дворец, полный теней и старых обещаний. Путь был ясен. И она шла по нему, шаг за шагом, не человек, но ещё и не монстр. Орудие с памятью о сердце. Этого пока было достаточно. Деревня осталась позади вместе с последними медяками, заработанными за чистку хлевов. Адель двинулась в Адрагиль, город побольше, но не настолько большой, чтобы там могли быть люди приближенные к дворцу. Дорога заняла неделю. За это время её эксперименты над собой стали методичными, почти научными. Она установила себе строгий режим. Раз в два дня — горсть орехов, кусок чёрного хлеба, глоток воды из ручья. Не потому что тело требовало, а потому что разум помнил: так делают люди. Она наблюдала, как пища опускается в пустоту её желудка, не вызывая ни сытости, ни голода. Она вела в дневнике Генриха короткие, безэмоциональные заметки на полях, о том, сколько провела без еды и как себя чувствует. Адель заставляла себя спать по четыре часа каждую ночь. Ложилась с закатом, вставала до рассвета. Сны не приходили. Усталость была тенью усталости, привычным состоянием, которое не мешало идти дальше. В Адрагиле она нашла работу в таверне «Рваный Парус» — мыла полы, выносила отбросы. Никто не смотрел ей в лицо, завёрнутое в тряпку. Здесь она узнала главное: подпольный рынок магических артефактов существовал. Он прятался не в тёмных переулках, а на самом виду — среди торговцев рыбой и ремесленников. Ключом был не шёпот, а определённый жест — поскрёбывание пальцем по левой тыльной стороне ладони. Она наблюдала. Запоминала лица. Собирала обрывки разговоров о «мерцающих осколках с Восточного Разлома» и «тихих камнях из старых святилищ». И главное, у нее возникало точное ощущение из знаний о жизни во дворце и о приближенных Лилейне, что в этом может быть замешан Таранский. Старый вертихвост, под боком королевы, да наверняка с ее разрешения либо с тем, что она просто закрывает глаза, промышляет торговлей не только внутри страны, но и за ее пределы. Таверна была грязной, шумной и идеальной. Она звенела звоном кружек, гудела грубым смехом и дышала тяжёлым воздухом, пропитанным запахом подгорелого жира, кислого пива и человеческого пота. Для Адель, стиравшей посуду в душной закутке у кухни, это был лучший источник информации в городе Адрагиль. Ей нужно было знать, что происходит в мире после её смерти. Уши её, привыкшие вычленять нужные ноты в симфонии лжи, теперь ловили обрывки грубых, откровенных разговоров. Она узнала, что её официально объявили мёртвой. Сошла с ума из-за проигрыша сестре в гонке за корону, говорят, и бросилась с башни, удобно — ледяной мыслью отметила она, оттирая застывший жир с чугунной сковороды. Смерть наследницы, да ещё и безумной, развязывала руки многим. Узнала, что Лилейна, всё ещё крепко держит корону. Совет, видимо, не рискнул пойти против неё, значит, Нийлу отодвинули ещё удобнее — подумала она без тени сожаления о сводной сестре. Но самым ценным оказался не политический слух. Его принесла Гретта, такая же официантка, весёлая, болтливая и вечно мечтающая о лучшей доле. От неё, между подачей пива и уборкой опрокинутых кружек, Адель услышала о Лунной ночи. — Это не просто какая-то таверна, понимаешь? — Гретта понизила голос, хотя шум вокруг и так заглушал бы любой шёпот. — Элитное заведение. Только для аристократов. И там… там девушкам вроде нас дают шанс. Большие деньги. А если повезёт, какой-нибудь добрый лорд может забрать тебя к себе, в поместье, дать постоянную работу под крышей. Адель перестала вытирать кружку. Взгляд её стал острым, аналитическим. — Это ведь бордель, — сказала она ровно, без осуждения, просто констатируя факт. — Ты же понимаешь? Гретта пожала плечами, но в её глазах не было ни стыда, ни отчаяния. Была простая, циничная расчётливость выживания. — Ну да. Все это знают. Но там, говорят, обращаются… по-другому. Чище. Лучше кормят. И платят золотом, а не медяками. Говорят, его открыл какой-то очень богатый дворянин. У него свои правила. — Там тоже продают бездушных — продолжила Адель, её голос оставался бесстрастным. Бездушные — люди, лишённые собственной воли, используемые как слуги и, чаще, как игрушки. — Это так же ужасно, как и в любом другом подобном месте. Гретта взглянула на неё с лёгким удивлением, будто Адель говорила что-то странное и наивное. — Тоже верно, — пожала она плечами снова. — Но всяко лучше иметь хорошие условия, чем умереть в канаве от чахотки или ножа какого-нибудь пьяницы, не так ли? Этот простой, беспощадный расчёт повис между ними. Гретта видела в Лунной ночи шанс. Адель же видела в ней инструмент. Её ум, отточенный годами при дворе, начал мгновенно анализировать. Такое место — не просто притон. Это узел информации. Место, где сливаются сплетни, политические намёки, где можно подслушать разговоры тех, кто реально управляет провинциями. И место, куда может попасть девушка без имени и прошлого, но с острым слухом и холодной головой. Место, где можно не только слушать, но и… влиять. Нашептать на ухо. Подбросить нужный слух. Она посмотрела на свои грубые, в царапинах и ссадинах руки. На простую, грязную одежду служанки. Бардель— без эмоций подумала она. Самое низкое падение для любой знатной женщины. Но Адель Мистэри была мертва. Осталась только тень с камнем вместо сердца и одной-единственной целью. — Гретта, — сказала она тихо, но так, что та сразу обернулась. — А как туда… попасть? Вопрос повис в воздухе, густом от запаха еды и отчаяния. Вопрос не отчаявшейся девушки, а стратега, выбирающего поле для следующей битвы. Битвы, которую она собиралась вести из самого сердца тьмы, под маской той, кем никогда не была. Дорога из Адрагиля была не просто перемещением в пространстве. Это был переход на новый уровень её кампании. Следующая цель вырисовывалась на мысленном горизонте: Лунная ночь Заведение в Барварисе — городе на перекрёстке торговых путей, месте, где таланты и пороки ценились на вес золота, а местная власть смотрела на происходящее сквозь пальцы за соответствующее вознаграждение. Но как туда проникнуть? Её мысль работала с холодной, отточенной яростью, перебирая варианты как ключи от сейфа. Если это место для аристократов — ее узнают. Этот факт был неоспорим. Её черты — знаменитый резкой благородством овал лица, пронзительные глаза, даже манера держать голову — были слишком узнаваемы для любого, кто хоть раз видел портреты королевской семьи. Даже спустя месяцы скитаний, под слоем грязи и усталости, в них сквозило происхождение. Скрывать лицо не получится. Там наверняка была строгая система отбора. Такой элитный бордель — лакомый кусок для шантажистов, конкурентов, фанатиков. Каждую девушку досматривали бы до нитки. Маску, платок, любой предмет, скрывающий лицо, заставили бы снять ещё на пороге. Устроиться прислугой — мыть полы, посуду? Слишком низкий уровень доступа. Её не допустят туда, где ведутся настоящие разговоры. И всё равно — лицо. Прислугу тоже осматривают. И последний, самый опасный вывод: Если этот богатый дворянин — значит, приближен к королеве. Или, что ещё хуже, это сама Лилейна создала такой изящный капкан для своих вассалов — место, где можно не только расслабиться, но и ненароком проговориться под лаской наёмной нежности. Лунная ночь могла быть не просто бизнесом, а ухом трона. Ситуация казалась невозможной. Но Адель не искала удобных путей. Она искала брешь. Она остановилась у небольшой речки, скинула плащ и наклонилась к водной глади. Отражение смотрело на неё тёмными, запавшими глазами в обрамлении спутанных, грязных волос. Лицо было худым, загорелым, покрытым тонкой сеткой царапин от веток. Но это все еще лицо. Лицо принцессы Адель. Её пальцы непроизвольно потянулись к поясу, к небольшому, но острому ножу для бытовых нужд. Она вытащила его. Сталь блеснула в слабом свете, пробивавшемся сквозь тучи. Идея родилась не как вспышка озарения, а как тихий, леденящий вывод. Чтобы скрыть лицо принцессы, нужно его уничтожить. Не маской. Не гримом. А шрамом. Один, глубокий, уродующий шрам. От виска через щёку к углу рта. Или поперёк переносицы. Потом еще один. Так, чтобы не узнать или хотя бы не подумать, что это она. Нечто настолько яркое, ужасное, что оно перетянет на себя всё внимание. За ним потеряются благородные скулы, знакомый разрез глаз. Любой, кто взглянет на неё, увидит не черты лица, а историю боли и падения. Увидит жертву насилия, несчастную, изуродованную девушку, чья прежняя жизнь стёрта вместе с красотой. Это был отчаянный, чудовищный план. Болезненный. Рискованный вдруг рана не заживёт так, как надо, или, наоборот, затянется слишком быстро и бесследно. Но это была брешь. Единственная, которую она видела. Она повертела нож в руках, ощущая его вес. Её новое тело, вероятно, почти не почувствует боли. Но разум… разум помнил бы. И душу это изуродует навсегда. Это будет точка невозврата. Последнее прощание с тем призраком прежней жизни, что ещё теплился в ней. Она посмотрела на своё отражение в воде ещё раз. Прошептала, обращаясь к нему, к камню на груди, к отцу: — Прости. Но это единственный путь в логово зверя. Или… был ли другой? Её мысль метнулась в сторону. Магия. Если бы она могла снова чувствовать её, управлять хоть крохой, иллюзия, маскировка. Но внутри была пустота. Нет. Шрам был единственной валютой, которой она могла заплатить за вход в этот новый мир. Валютой, которую не принимали в честной торговле, но которая ценилась в подполье. Она ещё раз взвесила нож в руке. Барварис и «Лунная ночь» ждали. И она должна была решить, как подойти к их воротам: с лицом, которое было ключом к её прошлому и смертельным приговором в настоящем, или с лицом, которое станет билетом в её будущее, каким бы уродливым оно ни было. — Какая разница, как я выгляжу, — прошептала она, глядя на своё отражение в мутной воде ручья. — Чем уродливее, тем лучше. Она подняла лезвие к лицу. Сталь тускло блеснула в сером свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев. Вдох. Выдох. Она закрыла глаза. Холод металла коснулся виска. Остриё вонзилось в кожу — сначала с резким, непривычным сопротивлением, затем пошло легче, разрезая плоть, словно нож проходил по перезрелому фрукту. Она вела его медленно, с ужасающей осознанностью каждого миллиметра. От виска — вниз, по скуле, под глазом, через щёку, мимо уголка губ — и до самого подбородка. Кровь потекла тёплой, липкой струйкой, заливая глаз, заползая в рот солёным, металлическим привкусом. И в какой-то момент наступило прозрение. Адель открыла глаза — и увидела в водной глади не себя прежнюю, а чудовище, которое она сама творила своими руками. Красная, зияющая полоса рассекла её лицо, делая его неузнаваемым, уродливым, чужим. — Святые Основатели… — вырвалось у неё сдавленным, хриплым криком. Она отшвырнула нож, он звякнул о камень и упал в траву. — Что я… делаю… Она упала на четвереньки, тяжело дыша, ожидая, что сейчас боль накроет её, заставит корчиться, кричать. Но боль была. Просто она оставалась где-то далеко, за толстым стеклом, не достигая той глубины, где рождаются настоящие страдания. Она снова посмотрела в воду. И замерла. Шрам затягивался. Она видела это собственными глазами. Края раны, ещё секунду назад кровоточащие и разорванные, начали стягиваться, срастаться, как будто кто-то невидимый, торопливый зашивал их изнутри. Кровь перестала течь. Кожа розовела, серела, и вот уже на месте глубокого, уродливого пореза остался лишь тонкий, бледный рубец. Который тоже медленно исчезал. — Что это… — прошептала Адель, присаживаясь на влажную землю и проводя пальцами по гладкой, нетронутой щеке. —Он просто затянулся, без боли, без всего— Она опустила руки и уставилась на свои пальцы — чистые, без единой капли крови. — Значит ли это, что меня нельзя убить. Ни раной, ни ядом. Только если разбить камень. Она положила ладонь на грудь, на тёплый александрит. Мысль была ледяной и странно обнадёживающей. Она была неуязвима. Но какой ценой? Она огляделась — никого. Быстро скинула плащ, платье, бельё, аккуратно сложила всё на большой плоский камень у воды. Потом ступила в ручей. Холод обжёг ступни, поднялся выше, к коленям, к бёдрам. Она опустилась в воду по плечи, и тело её, непослушное, странное, наконец-то ощутило хоть что-то живое. Она терла кожу, смывая грязь, остатки крови, прилипшие листья, вымывала из спутанных волос лесной сор. Ей хотелось быть чистой. Хотя бы снаружи. Хотя бы для самой себя. Она уже расслабилась, закрыв глаза и позволив телу просто плыть, как вдруг услышала шаги. И голоса. Мужские. Близко. Слишком поздно. Она вынырнула, схватила плащ с камня, пытаясь накинуть на мокрое тело, но ткань прилипла, не слушалась, скрывая лишь самое необходимое. Трое уже вышли из-за кустов. Крупные, заросшие, с кривыми усмешками на лицах и масляными взглядами, которые скользили по её обнажённым ногам, по мокрой, облепившей фигуру ткани. — Ооо, вот это улов, мужики, — протянул передний, широкоплечий, с рваным шрамом на щеке. — Вы посмотрите. Девушка. Одна. Да ещё какая. Адель натянула плащ выше, до самой шеи, скрыв камень. Её глаза, холодные и внимательные, уже оценили: расстояние до меча — три шага в сторону. Стойки — уверенные, расслабленные, не пьяные. У переднего — нож за поясом. У двоих сзади — короткие мечи, плохо наточенные, но опасные. — Кто ты, девица? — он сделал шаг вперёд. — Откуда такая красивая? Движение. Адель рванулась к мечу, выхватила его из ножен, благо клинок, казалось, сам лёг в ладонь, и замерла в стойке, направив остриё на говорившего. — Не подходите, — сказала она ровно, без угрозы в голосе. Но в тихом тоне было то, что умные люди слышат как предупреждение: я сделаю это, если придётся. — Ох-ох, вот это мы злые, — усмехнулся передний, не останавливаясь. — Опусти меч, и мы будем нежные. Он двинулся быстрее, чем она ожидала. Не обычные бродяги. Профессионалы. Опыт угадывался в каждом движении — в том, как он ушёл с линии атаки, как сократил дистанцию, и Адель просто выставила меч вперед— Я сказала — не трогай меня! Она не думала. Она просто сделала. Движение — вверх, лезвие входит в плоть легко, почти без сопротивления, под рёбра, туда, где бьётся сердце. Тёплая кровь хлынула на её руку, на рукоять, на плащ. Мужчина что-то прохрипел — не крик, а влажный, булькающий звук — и осел на землю, глядя на неё остекленевшими, непонимающими глазами. Адель сделала полшага назад, глядя на окровавленное лезвие. На тело у её ног. На лужу, которая быстро растекалась по земле.Она впервые убила человека. Сама. Случайно. Нет, не случайно. Она хотела остановить его, но двинулась быстрее мысли, и вот — результат. Двое оставшихся зарычали, кинулись на неё. Выбили меч, прижали лицом к земле, грубо, с криками, но она почти не слышала их — только глухой шум в ушах и стук собственного нет, не сердца. Камня. Она смотрела на мертвое тело, на застывшее лицо с открытым ртом, и ждала. Ждала отвращения. Ужаса. Ждала, что её вывернет наизнанку, что она закричит, заплачет, начнёт вырываться. Но ничего не приходило. Только холодная, ясная мысль.

«Убила. Забрала жизнь. И внутри — пустота. Мне придётся убивать и дальше. Ради цели.»

Она не чувствовала сожаления. И это было самое жуткое. Сознание вернулось к ней не сразу. Сначала — глухая, вязкая тьма, потом — далёкий, настойчивый звон, и наконец — резкий, отвратительный запах. Сена. Старого, грязного, пропитанного чем-то кислым и сладковатым одновременно. Адель открыла глаза. Она сидела в клетке. Железные прутья, ржавые в местах стыков, уходили вверх, к брезентовому навесу, едва защищавшему от дождя. Пол был земляной, устланный тем самым вонючим сеном. Клетка явно была создана для перевозки рабов — не для зверей, а для людей. Она видела такие на рынках южных провинций: дешёвые, тесные, унизительные. Она сидела молча, прислонившись спиной к холодным прутьям, и не шевелилась. Дни текли один за другим. Первые три дня местные наёмники — те, что были в лагере, пока главарь отсутствовал — ходили мимо неё, останавливались, смотрели. Они строили планы: продать в рудники, убить за непокорность, использовать «по назначению» — и каждый раз они говорили это громко, специально, ожидая, что она начнёт умолять о пощаде, заплачет, попытается соблазнить. Но Адель молчала. Она не проронила ни слова. Не попросила ни воды, ни еды. Только смотрела. Наблюдала. Запоминала. Из их разговоров она поняла, что те, кто её схватил — трое у реки — были низшим звеном в этой банде. Исполнители, не принявшие даже в ближний круг. Сами же наёмники поговаривали о «хозяевах» — троих, которых все остальные боялись. На второй день она увидела их. Трое. Мужчины в дорогих, пусть и поношенных плащах, с уверенными, хищными движениями. И у каждого на шее висел кристалл. Неровный, неогранённый кусок породы, тускло мерцающий в свете костров. Кристалы Разлома. Адель узнала их сразу. Генрих показывал ей такие в своём дневнике: источники сырой, дикой магии, которые можно использовать даже тем, кто не обладает собственным даром. Эти трое были магами. Не сильными, не обученными, но опасными. И они видели камень у неё в груди. Они смотрели на александрит с жадностью и недоумением, перешёптывались, указывали пальцами. Они не знали, что это, но чувствовали — это ценность. Это источник силы, которую они хотели бы отнять. Адель улыбнулась про себя. Холодно. «Значит, только одно, — подумала она, бесстрастно наблюдая, как трое проходят мимо её клетки, даже не взглянув в её сторону. — Ни один в этом лагере не должен выжить.» Она не знала, как именно это сделает. Но цель была ясна. Ей нужны были их камни. Им нужен был её. Они не понимали, с кем связались. И среди всей этой грязи, жестокости и тупой силы было одно исключение. Парень. Он появился на второй день — молодой, лет семнадцати-восемнадцати, с ещё не огрубевшим лицом и глазами, которые смотрели не как у остальных. В них не было похоти, ни жадности. Было любопытство. И что-то ещё — осторожное, почти человеческое. Он принёс ей еду на второй день. Просто поставил миску с похлёбкой у прутьев клетки и отошёл. Не сказал ни слова. Адель не притронулась к еде. Но он приходил снова. И снова. Смотрел. Наблюдал. На третий день он заговорил. — Ты странная, — сказал он, присев на корточки напротив клетки. — Не такая, как другие пленники. Адель подняла на него глаза. Молчала. — Ты не пленница и не жертва, — продолжил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде восхищения. — Ты больше… как охотник. Что высматривает свою добычу. Адель всё так же молча смотрела на него. Потом, наконец, произнесла: — Ты не похож на наёмника. Слишком добрый для таких, как они. В её голосе не было благодарности. Только констатация факта. — Я не был им… до одного момента, — парень опустил взгляд, покрутил в пальцах соломинку. — Мой отец — глава «Чёрного клыка». Человек, который решит твою судьбу. — С чего ты взял, что кто-то может решать мою судьбу? Адель чуть склонила голову. В её глазах, тёмных и глубоких, промелькнуло нечто такое, от чего парень — Адлис, как он потом представился — почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не страх. Это было узнавание. Она не лгала. Она не играла. Она действительно верила в то, что говорила. И в этом была такая сила, что Адлис, выросший среди убийц и насильников, вдруг понял: эта женщина — не жертва. Она вообще не из тех, кто когда-либо был жертвой. — Как твоё имя? — спросил он тихо. Адель прикрыла глаза. — У меня нет имени. Адлис не удержался — усмехнулся, но не насмешливо, а скорее удивлённо. — У всех есть имя. Меня, например, зовут Адлис. — Некоторые просто отказываются от своего имени, — ответила она, открывая глаза. — Как сделала я. Он хотел спросить ещё, но сзади раздался окрик. Кто-то звал его. Громко, требовательно. Адлис обернулся, и лицо его стало напряжённым. — Приехал главарь, — сказал он, поднимаясь. — Будь осторожна. И ушёл, оставив её одну. Главарь появился через час. Широкоплечий, грузный мужчина с густой бородой и тяжёлым взглядом. За ним шли те самые трое с камнями на шеях — молчаливые, похожие на прислужников, хотя по рангу, наверное, были выше. Он подошёл к клетке, остановился, оглядел Адель с ног до головы. В его глазах не было похоти. Было оценивающее, хозяйское любопытство. — Значит, это ты убила одного из моих людей? — спросил он. Голос был низким, рокочущим. Адель молчала. Смотрела на него снизу вверх, не опуская взгляда. — С характером, значит, — усмехнулся он, обнажив жёлтые зубы. — Ко мне её. Отмойте. Снимите всё с неё. Он шагнул ближе, наклонился к прутьям, и Адель почувствовала запах перегара и старого пота. — Я сам её перевоспитаю. Будешь кричать подо мной, как и другие женщины. Адель не отвела взгляда. Не вздрогнула. Не побледнела. Она только чуть прищурилась, и в глубине её зрачков промелькнуло нечто такое, от чего главарь на мгновение замер. Но он отмахнулся от странного ощущения — померещилось. — Открыть клетку, — бросил он через плечо и отошёл, жестом подзывая своих людей. Адель осталась сидеть на грязном сене, слушая, как лязгает засов. Она знала, что сейчас произойдёт. Значит, план меняется. В её груди александрит пульсировал ровным, спокойным теплом. «Папа, — подумала она. — Сейчас я сделаю то, чему ты меня не учил. Потому что ты не мог себе представить, что я окажусь здесь.» Она поднялась на ноги, расправила плечи. Грязная, в лохмотьях, с синяками на запястьях, она всё равно выглядела так, будто эта клетка — временное недоразумение, а не её тюрьма. Когда дверца открылась, она шагнула вперёд сама. Без принуждения. Без страха. И двое наёмников, что должны были её вести, вдруг почему-то замешкались, пропуская её вперёд, как будто она была не пленницей, а королевой, шествующей на казнь. Адель шла к палатке главаря. И в её голове уже выстраивался план, как она выйдет оттуда живой — с его кровью на руках, с тремя камнями в кармане и с телом, которое не может умереть от ран, нанесённых простыми смертными. Ей подали тёплую воду. Поставили таз на деревянный пол, бросили рядом чистые тряпки, чтобы она могла привести себя в порядок. Главарь не заходил — специально выжидал, давая время на размышления, на страх, на смирение. Грязная психология насильника: чем дольше жертва ждёт, тем покладистее становится. Адель не прикоснулась ни к воде, ни к тряпкам. Она осталась стоять в своей одежде, грязная, с запёкшейся кровью на руках — не своей. Она осматривала палатку. Достаточно богато для лагеря наёмников. Меха, ковры, походная мебель из тёмного дерева. Сундуки с резными замками. Оружие на стенах — не только топоры и мечи, но и несколько изящных кинжалов, явно снятых с убитых аристократов. Её глаза скользили по углам, ища знакомые очертания. Меч. Где её меч? Занавеска в дальнем углу колыхнулась. — Ну конечно, — раздался низкий, рокочущий голос. Главарь вошёл, раздвигая полог, и его тень упала на весь шатёр. — Не стоило и ожидать, что ты сама упадёшь на колени. Или начнёшь раздеваться, умоляя о пощаде. Адель медленно повернулась к нему. Её лицо было непроницаемо, как маска. — Мои сказали, у тебя какая-то побрякушка в груди, — он кивнул подбородком на вырез её грязной рубахи. — Интересная. Магическая. Да и сама ты необычная. Он начал наступать. Медленно, с удовольствием хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Адель сделала шаг назад. И ещё один. Палатка заканчивалась стеной. Она молчала. Наблюдала. На его шее — на грубой верёвке — висел камень. Больше, чем у тех троих. Неровный, тёмно-фиолетовый, с пульсирующими внутри прожилками. Значит, он тоже пользовался магией. И, судя по размеру, не слабой. — Держишься с гордостью, — продолжал он, сокращая расстояние. — Кожа как у аристократки, которой никогда не приходилось работать. Меч, что мы у тебя отобрали — непростой. Кто ты такая, девица? Он дернулся — быстро, неожиданно для такого грузного тела. Адель увернулась, но он уже знал, что она не проста. Опыт подсказывал ему, что эта будет сопротивляться. Он навалился всем телом, повалив её на кровать, прижимая тяжёлыми, вонючими руками. — Слезь с меня! — вырвалось у неё. Не страх — ярость. Грязный. Вонючий. Его пальцы скользили по её телу, сжимали запястья, и от этого становилось не страшно — до ужаса противно. Точно. Не страх. Отвращение. Омерзение, какое испытываешь к ползучей гадине, которую хочешь раздавить. Она вырывалась, извивалась, и в какой-то момент её пальцы нашарили на его шее грубый шнурок. Она ухватилась за него — и дернула со всей силы, на которую было способно её странное, молчаливое тело. — Ты мне нравишься, — прорычал он, пытаясь перехватить её руки. — Этот кристалл — не игрушка. Чтобы им пользоваться, учиться надо. Не дёргайся. Больно не будет. Она не думала. Она схватила камень — холодный, шершавый, пульсирующий чужой, дикой магией. Она оттолкнула главаря с такой силой, которой в ней не было ещё минуту назад. Отползла в угол кровати, сжавшись, прижимая камень к груди — туда, где под кожей лежал александрит.

«Я наследница двух родов, — пронеслось в голове. — Я Адель Мистэри. Я должна.»

Она сжала камень в кулаке. Он рассыпался. Не треснул. Не раскололся. Рассыпался в мелкий, сверкающий пепел, который потек между пальцами. Главарь кинулся на нее. Она подняла на него глаза и вскинула руку вперед. И в тот же миг из её ладони вырвалось пламя. Огромное. Живое. Языки его взметнулись к пологу палатки, с жадностью пожирая ткань, меха, ковры. Огонь перекинулся на главаря, когда он закричал и бросился на неё — но пламя уже облепило его, как вторая кожа. Он метался, бился о стены, пытаясь сбить огонь руками, но только раздувал его. Адель сидела на кровати, окружённая огнём, и смотрела. На её лице появилась улыбка. Не безумная. Не радостная. Холодная, торжествующая, ледяная. Да. Магия есть. Она может ею пользоваться. Огонь не трогал её. Он лизал её ноги, её руки, но не обжигал. Только согревал, ласковый и послушный, как дрессированный зверь. Она поднялась, шагнула в пламя, и оно расступилось перед ней. Среди треска огня, среди криков умирающих, среди запаха палёной плоти, Адель вышла из палатки. Вокруг — ад. Люди бегали, падали, катались по земле. Палатки пылали. Огонь шел туда, куда она направляла его. Заставляла гореть то, что она велела. Кто-то пытался тушить, кто-то просто орал от ужаса. Адель среди всего этого шла медленно, спокойно, как хозяйка, осматривающая свои владения. Она нашла свой меч — он лежал у костра, рядом с обгоревшим трупом. Она подняла его, проверила лезвие. В порядке. Потом среди пепла, среди обгоревших тел троих магов, она нашла три камня — те самые, что висели у них на шеях. Они были тёплыми, но не повреждёнными. Она сунула их в карман. Три источника сырой магии. Отличное начало. Когда она выпрямилась, навстречу ей вышел Адлис. Он стоял на краю пожарища, целый и почти невредимый — видимо, успел выбежать. Либо просто огонь не тронул его. Его лицо было бледным, глаза широко открытыми. Но в них не было страха. Было изумление. — Кто ты такая? — спросил он тихо, почти шёпотом. Адель подошла к нему. Остановилась в нескольких шагах. Её голос был спокойным, как вода в глубоком колодце. — Я — та, кто вернёт всё, что у меня отобрали. Она смотрела на него снизу вверх — он был выше ростом, шире в плечах. Но это не имело значения. Она была выше. Не ростом — сутью. — Ты сожгла целый лагерь, ты и меня убьешь? — сказал он. Адель смотрела на него. Не ответила. Что-то в этом парне, цепляло. Но не внешность, а именно то, как он вел себя, как не боялся, как был в ней заинтересован. Она решила никого не оставлять в живых в этом лагере, потому что они узнали ее секрет. А этот парень, он тоже мог знать, мог болтать. — Твое имя, Адлис верно? – он кивнул на ее вопрос. — Адлис, держи рот на замке, о том, что видел здесь, видел меня. Если я узнаю, что ты много болтаешь, ты будешь жалеть о том, что не сгорел здесь сегодня Она обошла его, направляясь к тропе, ведущей из лагеря. Адлис обернулся, глядя ей вслед. — Возьми меня с собой! — крикнул он. Адель остановилась. Не оборачиваясь, сказала: — Ты недостаточно полезен, чтобы я брала тебя с собой. Сейчас мне никто не нужен Пауза. — Но я запомнила твоё имя. И она пошла дальше, в темноту, унося с собой три камня, меч отца и улыбку на губах. Позади неё догорал лагерь «Чёрного клыка». Впереди ждал Барварис.

«Она шла вперед, просто потому что пути назад никогда не было. Та же, и не та. Адель»