Часть 1

Помню, очнулся, потянул носом воздух и сразу сморщился. Чем-то резким воняло в воздухе. Потом сильный озноб пробежал, как от сырости, и этакое твердое и влажное под задом. Открыл глаза. И не увидел ничего, только через минуту разглядел слабый свет в стороне. Сел, постепенно начал отходить, в голове первая мысль «Где я?». Банально? Что же, не думаю, что у тебя появились бы в такой момент более остроумные мысли. Этого мне, собственно, только и надо было, только и хотелось понять. Помотал, помню, головой, ото «сна», значит, отхожу. А вокруг такой мрак, темнота, влажность, сырость, хоть убей. Как в пещере. Но скажите, откуда в нашей лаборантской пещера. «Так, Роберт, сейчас во всём разберёмся и ты поймёшь наконец, башка дубовая, в какую историю ты опять вляпался». В памяти картинка всплывает: пью чай в нашей лаборантской. Последнее, что было перед тем, как я очнулся. Встал, брожу, иду на ощупь (нелепо это наверное со стороны выглядело тогда), стенки такие же сырые и гладкие, как и пол, наткнулся на… телефонную будку. Не поверишь, наверное, да и мне самому, честно, верилось поначалу с трудом. Отворил я дверь, зашёл в эту будку и вижу, что вместо телефона стальная коробка. Подошёл поближе, вижу, экранчик этакой небольшой светится, а на нем «10 000 ЛЕТ ДО Н.Э. ПЕЩЕРА КОУМ». «Ну, ребята, не знаю, кто это из вас сделал, а может быть вы и все замешаны, но никому несдобровать теперь. Подшутить решили, подарочек поднести на первое апреля. Ну это ничего, вы у меня теперь попляшете с половиной жалованья да без отпусков, голубчики вы мои». И так, ругая про себя (к чему бы это?) в сердце, в почки, в печень моих достопочтенных сотоварищей по институту, побродил я ещё по пещере, не нашёл ничего и вернулся к машине времени. «Добротная ведь машина» — говорю — «Нового образца, и такую просто ради шутки… попляшете у меня теперь, лаборантики вы мои любезные». Как и все машины времени того, собственно говоря, времени, то есть, не в каком сейчас я оказался, а в котором жил, а это 197… год, эта была похожа на телефонную будку, прямоугольная такая, с небольшими квадратиками прочного, что твоя сталь, стекла на стенках, и закрывается она на сильный электромагнит, чтобы, пока путешествуешь, одной твоей ноги не стало в Древнем Риме, другой — в Древнем Китае, а всего остального не пропало в межпространственном эфире, или как его, в душу, там называют. В фильмах хорошо показывают, что с людьми в будках делается, если дверь не выдержит и откроется… ладно. «Что это за место-то» — размышляю я так, шевелю мозгами, вспоминаю что-то. «Десять тысяч лет до нашей эры, пещера Коум… это где у нас рисунки такие забавные наскальные. А в Коум мы ездили год назад, по пещерам этим шныряли, каждый рисуночек, каждого быка, лошадь там эту изучали, ты это место, Роберт, знаешь, дак попробуй припомнить, где это ты, в каком гроте… Что же это вы задумали, лаборантики вы мои любезные, засунуть меня в самое ухо, а самим процентики, как за подготовку путешествия?». Это я вот к чему говорил: во вторник в обеденный перерыв пришёл к нам профессорик, гнусавенький, весь благостный такой и вежливый. И вместо заслуженного отдыха мы слушали о кроманьонцах, об их стоянках и о вещах, о которых за столом вообще не стоит говорить. Спасибо, пожелали мне приятного аппетита, я начальнику теперь всю жизнь буду обязан за такое приятное. Дошёл он наконец до пещеры, в которой я имел счастливый случай оказаться, говорит мол: «Изусение этой пещеры и нашего предка-худошника потенциально приведет к прорыву…» и так далее, и наконец «за исследование пещеры и фотографии кроманьонца будет назначена крупная награда размером в 3 оклада». А зелененькие — это хорошо! Теперь читателю, надеюсь, понятен мой мотив, мой благородный порыв изучить этого «Коума». Зашёл я снова в машину, вижу, на полу лежит рюкзачок. «Ага, спасибо, лаборантики, даже рюкзак притащили, просто так не оставили». Достаю струмент: фонарь налобный, «неоновые вешки», бесшумный фотоаппарат, электрокинжал. Мульти-гранола лежит. Заботливые, даже что-то съедобное положили. Сами сдрейфили, а обо мне позаботились. Чтобы в случае чего не уходить Роберту в мир иной без бирюлек. А они всё сделали, чтобы я выжил, у них всё было схвачено, любезных, им деньги, и концы в воду. Всё, идти надо. Пошёл я на свет. Вижу, в стене грота дыра такая, как для меня сработана, чтоб я пролез. Вылез, поставил «вешку». Иду по коридору, ссутулился весь эдак (а вот своды подвели, собаки, низкие), «вешки» расставляю аккуратно и нежно. Прошёл так метров 30, в тупик уперся, а в стенке окошко такое маленькое, скорее отверстие круглое просто, и свет оттуда. «Не тот коридор, чёрт бы его побрал, идем тихонько назад, и не кипишуй, Роберт». Назад только повернулся, а из-за угла свет как от факела. Я, бедолага, растерялся весь, на стенку хоть лезь, как вспомню, глаз дергается. Увидел я, короче, этого вашего художника. И он меня тоже увидел. Глаза такие сделал, рот открыл, что твоя рыба. Недолго мы так друг на друга глазели, секунды три, я его даже разглядеть толком не успел, как выскакивает из-за угла огромный тигрище и хватает моего художника. Я тогда как голову потерял, и не помню, как произошло это. Полетел я на этого тигра, на этого художника полуживого, тигра ножом в брюхо и кулаком в самое рыло. Издох на месте мой тигрятка. К превеликому сожалению, как лаборантики выражаются, и кроманьонец тоже издох. Лежит недвижный, в глазах мёртвый испуг, лицо чумазое, всё в копоти, пыли и крови свежей, волосы грязные все, запутанные. «Ну, прадедушка!» — говорю. Похож на меня, думаю. Те же черты лица, морда моя, но пониже ростом будет. Вымыть бы такого, одеть по-деловому да в институт, я бы и не отличил его от наших лаборантских. Только худой такой, в одной набедренной повязочке по такой сырости бегал, бедняга. Пофотографировал, называется, кроманьонца, сделал хорошо науке. Не мог я так на него смотреть долго, и вспоминать не могу, жалко, сердце заходится. А ведь я, добряк безнадёжный, даже вздумал уже слезу пустить, да спохватился вовремя. Сфотографировал я его, не зря же умер бедолага, тигрищу тоже, пусть поглазеют на махину эту. Подумал: «похоронить надо прадедушку». Фонарь врубил, за руки моего кроманьонца взял и потащил в проход этот, откуда он вылез. Весу в нём было килограмм 40, кожа да кости. Иду так, одной рукой художника тащу, другой «вешки» дальше расставляю. Проходы вроде знакомые, ничего, найду я выход, предам земле героя науки. Выхожу в очередной коридор, вижу рисуночки. «Вот они, лошади да быки, вона их целая стена. И не пойму я его, делать мужику что ль нечего было?» Остановился, как примерный лаборантик, нафотографировал рисунки эти, мало что произойдёт ещё, дак хоть фотографии останутся от меня… всё. Выход скоро нашёл. Вылез я задом через это окошко, этаким козлом горным перескочил, художника вытащил. Обернулся. Заорать хотел, но осёкся. Стоял я на самом краю ущелья, а на дне река такая мощная, в которую и конченый не решился бы прыгнуть, да камни. «Чтоб тебя, к чёрту, в бога, в сердце, с пещерой вашей, с лаборантами, с институтом!» Отпрыгнул конём от края и примостился эдак на окошке, вдупляю потихоньку, что меня ждало, если бы не обернулся я и хоть шаг сделал. Понесло бы головушку буйную по речке браной… «А ведь не возьмись я за этого кроманьонца, в душу, так бы и полетел в ущелье» — думаю. Я его вроде как спасти хотел, да вот не вышло у меня ничего, крысы институтской, а он меня, вот, спас, хоть и закончил уже свой путь земной. Поглядел вперед — виды: деревья зелёные, лужок, вижу, даже птички сидят-летят — безмятежность такая, что хоть ложись и спи. И в таких местах тигрище этот объявился. Видно, давно здесь не ходили они, никто таких гостей, чтоб его, не ждал. Поискал я глазами спуск — вот он, мой родненький, тропинка еле намеченная, крутая, вниз в ущелье спускается, а там островок земли такой и дерево одинокое высокое. Вон верхушка его торчит, справа от меня, рукой дотянуться можно. Спускаюсь я, художника тяну аккуратно вниз, оступился раза два, помню, ругался, на чём свет стоит. Дошёл наконец, выдохнул, кроманьонца на центр островка. Тут же камень какой-то взял, копаю. И долго же я маялся, между корнями дерева этого треклятого ковырялся, вырыл наконец ямку. Последний раз смотрю на кроманьонца — ей богу, как родной стал — и положил его во сыру землю. Зарыл, притоптал, и назад карабкаюсь. На окошко пещерки сел, всё. Теперь можно спокойно подумать. Только это сейчас и нужно — сесть и подумать, что же это я наделал. Кроманьонец меня увидел, да, накосячил я сильно, но ведь умер он сразу. Такая ситуация предусмотрена кодексом, ничего серьёзного в будущем, куда я еще намереваюсь вернуться, произойти не должно. А если не должен был его этот тигр забить? Тогда и возвращаться не стоит. Тогда ты, Роберт, убил не просто кроманьонца там одного, а, того хуже, разом истребил пол-населения Европы, чтоб тебя! Что же ты наделал, паскуда Роберт! Возвращаться надо, да не могу. Помню, сидел так час, лицо каменное, зад отморозил, а сижу, слез даже нет. Боюсь, что твоя псина. «Только попробуй ещё сдрейфи, Роберт-дьявол, ты не такой, ты ещё вернёшься и всем им по морде личную благодарность…» Пролез в грот, достал пульт, нажал кнопку — «вешки» зажглись зеленым неоновым светом. Иду себе, «вешки» собираю, в башке ни мысли, опустошение такое и истощение. Дойти мне только хотелось, вернуться, сесть за родное рабочее и чайку хлебнуть, ничего с собой поделать не мог. Проходил мимо этого тигрища, разлеглось себе посередине входа. Пнул я эту тушу с остервенением таким в самое брюхо, посмотрел на морду его и дальше иду. Пролез я через лаз в грот, где меня машина ждет, блестит так на свете фонаря мертво. Еще сильнее меня дурное предчувствие взяло от этого вот блеска. Зашёл в кабину, ногти грызу, другой рукой дверь закрываю. Сажусь так в уголке, сомнениями, значит, терзаюсь, бедолага, как бы всё боком не вышло. Загудело, привычно голова закружилась, дрёма взяла…