***

— Яшенька! — раздался откуда-то из коридора старушечий дребезжащий голос. Яков Петрович Гуро оторвался от своих изысканий и страдальчески закатил глаза к потолку. — Яшенька, яхонтовый мой, я там греночек нажарила, как ты любишь, с сахарком! Молочка погрела. Иди покушай, а то совсем со своими опытами исхудал! Ещё в свой Петершбург как уедешь, так чисто глистой вернёшься! Яков Петрович, наводивший в последние годы ужас на многих, очень многих людей, и считавшийся правой рукой одного из самых влиятельных людей Российской Империи, тяжело вздохнул и отошёл от трупа, покоящегося на столе. Дверь тихонько скрипнула, и в полупустой подвал, кряхтя, вошла Марфа Илларионовна, старая нянька Гуро, помнившая его ещё бесштанным мальцом. Чем и пользовалась, старая карга, укоряя своего воспитанника, когда он пытался ей поставить на вид, что к одному из самых страшных людей Империи (не внешне — внешне-то как раз Яков Петрович был очень даже ничего себе, в чём регулярно убеждался, глядя в зеркало) негоже обращаться «Яшенька». Раз-другой Яков Петрович грозился сгноить старушку в казематах, но та словно и не слышала угроз, тащила то оладушки с пылу, с жару, то простоквашечки, то кваску, то пирожков с капустой, от которых Яков Петрович потом — не к столу будет сказано — мучился газами всю ночь. Тащила и так же, как обычно, звала его Яшенькой, совершенно наплевав на субординацию и прочие мелочи. В последние пару лет Яков Петрович уже и внимания не обращал. Но, Господь Всемогущий, как же иногда тянуло эту клячу пристукнуть… Яков Петрович отвернулся к бадье, в которой стояла уже порядком остывшая вода, и окунул руки по локоть. Под водой начали расходиться алые кровавые круги. Тщательно вытерев руки, Яков Петрович обернулся и обмер, едва удержавшись от немедленных репрессивных мер. Марфа Илларионовна, этот божий одуванчик, ходила вокруг стола с трупом и собирала в принесённое, видимо, с собой ведро всякие ошмётки. Руки старушки — морщинистые и похожие на ветки старого узловатого дуба — были уже по запястья запачканы в крови. — Ты что, старая карга, творишь? — завопил Яков Петрович не своим голосом. — На столе должен быть порядок! — ворчливо отчитала его нянька, подобрала у ног трупа длинную связку кишок и отправила их в ведро. — А теперь марш ужинать! Всё стынет! Видели бы тебя родители! Везде бардак! Надрезы кривые! Кто так режет! Ножи наточи ещё. Завтра пошлю за Кондратом — все отдам, пусть сделает. «Я тебя одним из них разделаю», — злобно пообещал старушке Яков Петрович. Про себя. Вслух же говорить ничего не стал, потому что спорить с ней, полуглухой, бесполезно — один чёрт, не услышит. Яков Петрович вышел из подвала и, поднимаясь по скрипучей лестнице, с содроганием слушал стуки и шмяканье хозяйничающей в его владениях бабки. «Когда ж тебя костлявая приберёт? — малодушно размышлял он. — Что б уж поскорее». Войдя в столовую, Яков Петрович увидел на столе, покрытом тёмно-алой скатертью с чёрной бахромой, блюдо с гренками, исходящее паром. Сахар стоял отдельно, в сахарнице. Какой бы ни была старая карга, а знала, что сахаром посыпать Яков Петрович любил сам, чтобы кристаллики не растворялись, а похрустывали слегка. Чтобы было сладко-сладко. Как в детстве. В беззаботном и счастливом детстве. — Ладно, живи, — пробурчал Яков Петрович, усаживаясь за стол и накладывая в тарелку сразу пару гренок, с которых на скатерть упало две жирных капли растопленного масла. Взяв серебряную ложку, Яков Петрович покрутил её в пальцах, усмехнулся тому, что такая нечисть, как он, спокойно ест серебряными ложками и вилками, и зачерпнул сахару — ложку, с горкой. Чувствуя, как между зубами необычно отчётливо похрустывает сладость, Яков Петрович думал о том, что надо бы разыскать какого-нибудь ещё воскресшего. Да где взять их? На дороге не валяются, на лбу у них ничего не написано. А жаль. Вот было бы здорово, чтобы на лбу людей можно было прочитать всё, что нужно. А так — ищи, рой архивы, расспрашивай, угрожай-умасливай. Никакого порядка… Вздохнув, Яков Петрович положил себе на тарелку ещё одну гренку. — Нет, всё-таки плохо, что на лбу у человека ничего не написано, — сокрушился он вслух и, сделав глоток подогретого ароматного молока, посыпал сахаром гренку. — Плохо. Так затрудняет работу. Вот, если бы было написано у людей всё на лбу, то, например, у Марфы Илларионовны можно было бы там прочесть, что она — не очень удачный эксперимент. Верней, удачный. Только Яков Петрович её уморить хотел, а вместо этого сделал бессмертной. Или почти бессмертной. На последнее он очень надеялся, потому что в противном случае все его изыскания на этом поприще будут бесполезны. Обруч, лишавший ведьм силы, против Марфы Илларионовны был бесполезен, ибо ведьмой она не была, да и силы никакой не имела. — Ну как, Яшенька? — прошаркав через столовую и остановившись у двери в кухню, спросила нянька. — Хороши греночки? — Хороши, хороши, — ворчливо отозвался Яков Петрович. — Только сахар какой-то уж очень хрустящий. — Ну так, — старушка осклабилась, — сама толкла. Знаю, не подохнешь, скотина неблагодарная, но несварение я тебе обеспечу. Яков Петрович хохотнул, бросив вилку и постучал рукой по столу. — Ох, ведьма! — От ведьмака слышу, — хмыкнула старушка и пошаркала себе на кухню. — Назавтра суп с потрошками будет. В правой руке Марфа Илларионовна тащила ведро — то самое, с которым была в подвале.