Часть 1

Miserere, Miserere, Miserere mei, Domine. Пересохшие искусанные губы шептали молитву, слово за словом роняя тяжелые камни просьбы о прощении в омут тишины личной спальни. Мерная свеча истаяла на два деления, колени болели, спина в тугом корсете затекла, но она не могла остановиться, не могла, не освободившись хоть на еще один день от угрызений совести и осознания неподобающего поведения, прекратить просить, умолять о прощении. О милости освобождения, она просила Господа о малости, с которой не могла справиться сама. Она не знала, за что ей выпала эта доля – любить беззаветно, едва не теряя разум, любить так, как в древних сказаниях жены любили своих героев. Любить чужого постороннего мужчину, быть с которым она никогда не сможет. Грех великий это есть, возлюбить ближнего так, как должно любить только мужа, любовью не возвышенной, как к Господу и Пресвятой Деве Марии, не сострадающей, как сирым и убогим, не почтительной, как к родителям и старшим родственникам, не легкой, как к подругам детства и отрочества, не материнской, как к детям, не заповедной Христом, как во всем людям вокруг. А вот такой, страстной, болезненной, жаркой, снедающей душу, выгрызающей сердце, желающей большего, чем она могла бы себе когда позволить. Такую греховную и к мужу испытывать не есть правильно, не праведно это. Нельзя алкать объятий телесных более чем спасения души и исполнения своего долга. Miserere mei, Domine. Помилуй мя, Господи. Раз за разом срывались слова с сухих обкусанных губ, кои невместно иметь даме столь высокого положения и статуса, а прилично лишь селянке или горожанке в период летней жары. Но как не быть им, губам, таковыми, если едино болью сдерживается стон из глубины наболевшего сердца, дабы не слышали его окружающие. Вмиг новости распространятся среди прислуги, которое пусть мало, но есть в их городском доме, а там… Слухи, наговоры, что больна хозяйка и не простудой томима, и не женской тягостью, а любовными страданиями. И точно не к супругу законному, что не так часто появляется в ее опочивальне, маленькой и темной. Только и радости здесь, что рукоделии и чтение Святого Писания. И молитвы. Молитвы, в которых она проводит часы, повторяя раз за разом заученные еще в детстве слова, чтобы не думать, чтобы не вспоминать, чтобы не представлять. Как горячие ухоженные ладони придворного щеголя, сильные от постоянные упражнений со шпагой, привыкшие держать узду норовистого коня, с маленькими сухими мозолями от рукоятки ловилки и той же шпаги, проводят по ее худому телу, освободив то от плена одежды. Как ласкают плечи, накрывают собой маленькие груди со сжавшимися сосками, как мелкие холмики укрываются по весне новой травой. Как нежны эти движения, полные сдержанной лаки и затаенной страсти, не похоти мужланов, но искусства высокой любви и сопричастности к таинству между мужчиной и женщиной. Как мягкие губы скользят по ее шее до ключицы, слегка покусывая при поцелуях и зализывая кончиком языка покрасневшие места. Как впиваются жадными ненасытными поцелуями в ее губы, ее груди, ее бедра, оставляя красные пятнышки, что кричат: «Она моя женщина». Повторяет раз за разом бездумно слова, тихим шелестом растворяющиеся в пустоте комнаты, чтобы не желать постыдного, мужского внимания к своему разгоряченному телу, не раздвигать в мыслях худые бедра, сдаваясь под давлением уговоров без слов, отдаваясь жарко и горячо, чувствовать, как мужская плоть входит в ее потаенные глубины, как соединяются они в одного зверя о двух головах, как толстый член растягивает узкое ее женское естество, как приливает волна жара к лицу и чреслам, как подгибаются пальцы ног, обвивших талию желанного, дорогого, чужого мужчины. Повторяет снова и снова, чтобы не думать о том, как разгорается все сильнее ее чувство, опасное и неправильное, под дыханием такого чужого, такого желанного мужчины, опаляющее ее шею и губы, и как язык полизывает ее соски, прикусывая их зубами так же как шею. Они и сейчас, при мыслях о нем ощущала, как они твердеют, как желание прокатывается по ней волной возбуждения. И сжималась от страха и нереализованного предвкушения. Какой уже день ей это представляется, сколько их прошло насчитанных? Undecim, vīginti duo или trīgintā trēs? Одиннадцать, двадцать два или тридцать три? Много больше как подсказывает память. И всякий раз она пыталась заглушить боль тем, что должно принести облегчение, направить на путь истинный, вернуть к правильной жизни. Такой скучной и однообразной. Странно, но ничто не веселит ее более: ни бал, данный по случаю для имянаречения Его Высочества, ни подружки, знающие уйму сплетен обо всех придворных, даже тех, кто появляется при дворе исключительно по службе. Ах, знали бы они об ее тайне, сокрытой внутри, не стало бы ее доброго имени в тот же день. Разнесли бы эту весть подружки, смешливые и злоязыкие, среди всех, имеющих уши. Она уедет, вернется в поместье. Не остается сил бороться с самой собою, слабеет воля, все чаще просыпается она без сил, устав бороться с демоном, приходящим к ней и несущим в лапах портрет любимого, завернутого в прозрачный грех похоти. Нет сил просыпаться по ночам и молча лить слезы, не останавливая их, надеясь, что отплачется и заснет снова, без волнующих постыдных снов, от которых горит тело и разламывается голова. Te Deum laudamus. Тебя Бога хвалим. За что? За что мы его хвалим? За несправедливость к окружающим, за необходимость притворяться и врать каждый день тому, с кем связана до смерти? За то, что ее даже не спросили, хочет ли она замуж, практически продав за высокий статус и поддержку семьи? И новая молитва святой заступнице, Пречистой Деве Марии, которая должна бы понять ее, такую же женщину. Болят колени, все так же разламывается спина. Она заточена в рамках и приличиях, как ее спина в корсете – ни вздохнуть, ни выдохнуть без дополнительного усилия, без контроля. Высокий корсаж закрывает грудь, скромная шемизетка прикрывает и то, что оставляет открытым платье. А ей хочется на волю, как в детстве, пробежать по зеленому лугу, подальше от няньки и чувствовать, что она одна в этом мире. На счет до двадцати, но одна. Не хватает сил, устала она от заточения в этих стенах. Нужно уехать и принять то, что осталось так, чтобы не было стыдно и больно, и горько. И не уронить чести ни своей, ни рода. Зал украшен дорогими драпировками. Бархат оттеняется сатином, шелк масляно отблескивает в слегка колеблющимся свете толстых восковых свечей, кружевная накидка укрывает ноги лежащей на широкой кровати молодой женщины. Тишина ночи за окнами не сбивает с мысли, не отвлекает от строгой торжественности мрачного убранства. На своем последнем ложе, недвижимая и холодная, любящая, но одинокая даже за границей жизни, возлежит принцесса Клевская.