Часть 1

      В детстве всё было стерильно, с привычно академическим расчётом: ровная вязь формул, отцовские книги из библиотеки, сухие разговоры вместо разгорячённых дискуссий, которые маленькому Диме были необходимы. В какой-то момент, возможно, по настоянию матушки, возможно, его просто вскружило лёгкостью услышенной мелодии — возник образ музыкального инструмента. Это было пианино с потёртыми боками, оно пахло старым лаком и красным деревом, а дышало вздохами туберкулёзных больных. — Вы натура увлечённая, Дмитрий Сергеевич, вот и облюбуйте инструмент. Дима нашёл мастера-настройщика, отыскал и педагога. Пальцы легли на клавиши впервые а, как оказалось, в корне неправильно. От линейки увернуться не удалось. Дима сопит, раздувая ноздри, вновь занося кисти над белыми костяшками инструмента. Пианино больше его в полтора раза, давит изысканной массивностью, и маленький мальчик принимает это как вызов. И как лишнюю тренировку для пальцев.       Музыкальную школу Дима бросает на втором классе, успев даже отыграть итоговые годовые концерты. Музыка воздействовала гипнотически, и он увлечённо подсаживает эту идею товарищу с параллели, который был на несколько лет младше. — Звуковые волны благотворно влияют на мозговую активность. Харитон Захаров драматично закатывает глаза. Для него концепция, что музыка стимулирует нейроны кажется какой-то нелогичной, нелепой, как забытый гербарий в нотной тетради. Он говорит, мол, товарищ Вавилов экспериментирует на растениях, так, может, попробуешь заинтересовать этой концепцией его? Но Дима цепляется за Харитона хищным ястребом — чем активнее и горячее их споры, тем сильнее когти Сеченова смыкаются на кандидатуре Захарова, как объекте для, может, и не совсем обоюдной, но дружбы.       Приёмник плюётся помехами, частоты оборудования мешают радиоволнам, поэтому мотив звучит урывками, как морзянка. На операционном столе — молодой мужчина, лет тридцати, крепкий солдат, только вот голова похожа на раздавленный арбуз. Дима закрывает глаза, аромат спиртового раствора переносит его в детство. Солдат выживет, однако больше не сможет ходить. Вечер Дима решает скрасить походом до небольшого кафетерия, где вежливой улыбкой отказывается от предложения коктейля. Он глушил водку после манипуляций над будущими грузами триста во время войны из-за четырёхдневной бессонницы, когда края сознания уже начинали обугливаться, а глаза резало на свету. Но эти тёмные дни пережиты, руки его больше не дрожат. — Могу ли я сыграть? Он спрашивает разрешения, но сам подходит к инструменту, который почти слился со стеной. Время испещрило чёрный лак на корпусе текстурой паутины, сейчас это смотрится очень даже гармонично. Открыв клавиши, Дима стирает слой пыли. Неужели оно пережило здесь войну? Из древесного короба радио рядом с кассой доносится пронзительное танго. Он слышал эту мелодию прежде, он встречался с ней на руинах центра Варшавы, раскурочённого снарядами; слышал, как ритм отбивал пальцами Штокхаузен; и помнил, как скисало лицо Харитона, стоило прозвучать первым двум тактам. Контрабас, скрипка, фортепиано, гармоника. Музыка выплёскивается в помещение сладким флёром воспоминаний, и Дима не способен удержаться от того, чтобы начать подыгрывать. Ноты подбирает по памяти, качает головой в такт, какая же заразительная тоска! Столько болезненных воспоминаний сжимает грудь, однако, руки идут на ощупь, стоят на октавах практически идеально. Танго обрывается, а Дима играет что-то из Рахманинова.       — Халат. Суровостью взгляда Харитона можно забивать гвозди. Дима, занырнув в помещение, послушно набрасывает белоснежный халат на плечи. Место, которое адаптировал под свои нужды гений Захарова, назвав в пространстве комплекса «кабинетом», источало излучение серебра, которым обеззараживался воздух, резкие ноты спирта и рыбы. Значит, недавно кормил кошку. У них обоих были свои слабости: у Харитона — социопатия и заинтересованность в балетных па, у Димы — гуманизм, из-за него он иногда делал отступления в клятве Гиппократа и, разумеется, музыка. Здесь раньше была одна из кладовых, но при ремонте и перепланировке стен, каморка превратилась в угловой кабинет. Дима сканирует взглядом помещение. — Уютно, надо же. Здесь ещё предстоит разобрать мусор, а поэтому несколько лаборантов не станут лишними. Но больше всего Диме нравилось отвлекать Харитона от его первостепенных дел, под чьим влиянием тот превращался в холоднокровного палача. Был ли это старый друг, что вскружил сознание хлёсткими умозаключениями и жёсткими методами, или его базовые настройки претерпели изменения? Дима упустил момент, когда дружба переросла в затяжную холодную войну. — Вижу, лишний кофе того не стоил. На губах вспыхивает и гаснет усмешка: Захаров мог по-прежнему терпеть его выходки, а Сеченову нравилось проверять гибкость границ дозволенного. Если Харитону захочется однажды зашить ему рот, это не станет чем-то неожиданным. Дима тянет двумя пальцами ткань, укутавшую массивный предмет траурным покрывалом. Взгляду предстаёт скромного вида бежевое пианино. — Даже не смей. Сталь в голосе Харитона усиливается. Взмахнув полами халата, Дима опускается перед инструментом, готовясь сунуть пальцы в его белозубую пасть. Он хрустит костяшками, греет ладони трением, и, наконец, откидывает клапан. Запах нафталина ударяет по ноздрям. Ему долго ничего не приходит на ум, время мучительно тянется киселём, а затем... Самое раздражительное, что выуживается из памяти это «La Campanella» Ференца Листа. Ладони смуглыми пауками запрыгивают на клавиши, инструмент, скорей всего расстроен, оказался здесь по ошибке, и низкое эхо будет отдаваться в соседние кабинеты. Он здесь такой же ненужный, как человечность, которую отсекал Харитон. Пальцы нажимают клавиши — гулкий звон первых нот не слишком решителен, но темп allegretto требует от исполнителя мастерства. Несколько мгновений, когда тишина, рассечённая мелодией, дрожит, и Диме нравится забытое ощущение. Харитон устроил здесь кладбище гуманизма, срезы МРТ украшали стены, поэтому стоило разбавить дыханием жизни это место. Пальцы скачут по нотам, обуздав темп, а активность Харитона позади становится более шумной. Это его вежливое: «Уйди отсюда, пока не случилось непоправимое». Приятная тяжесть клавиш уносит сознание от берега рационального, высокие ноты звенят нервозностью, и даже нет необходимости поворачиваться — Дима спиной ощущает копьё взгляда между лопаток. — Что-что ты сказал, Ха-ри-тош? Движения кистей устремляются к невозможным скоростям. Этюд игривый, гремит бубенцами при быстрой езде на тройке, резонирует от стен и вторит звоном. Мышечная память прекрасно справляется со своей задачей, высвобождая копившуюся годами экспрессию: скачки интервалов велики, они невообразимы в своей замысловатости. Пальцы скрипят в суставах, растяжки немного недостает, но Дима продолжает, игнорируя дискомфорт. — Тош, Тош, Тош, — повторяет Сеченов вслед за тонами, — я же тебя не от-вле-каю? Харитон обратился в мраморную статую. Исход, когда Дима всё же повернётся, весьма предсказуем — он мгновенно застынет камнем, оставшись у инструмента навсегда. Звук неуверенных шагов погашен в спешной чехарде мелодии, поэтому фигуру первым замечает именно Захаров, и взгляд моментально стекленеет. Так реагируют на оживших мертвецов. Дима наконец оборачивается через плечо, ощутив волну холода, а массивный силуэт зависает над ним. — Музыка... Мы танцевали... Пальцы теряют ритм, ногти задевают клавиши, звон обрывается. — П-2, сынок, как ты? Глаза Сергея пугающе напоминают два высохших колодца. — Поиграйте, — слезы катятся по щекам, — поиграйте для меня, пожалуйста. Плутон слишком далеко находится от Солнца, чтобы не забыть, кем он является. Дима поднимается рывком, его ладони ловят чужие бока. Тело не стабилизировалось в пространстве до конца, руки П-2 способны рвать сухожилия. Но Сережа только стискивает в кулаке халат, и мокрым лицом жмётся к груди. Харитон пропевает с издёвкой: — «В этот час ты призналась, что нет любви».       Двери лифта смыкаются, и динамики дружелюбно хрипят мелодией. Майор слышит что-то невесомо знакомое, как бег в пуантах по тонкому льду, но память не подкидывает ни одной ассоциации. — ХРАЗ? — Да, товарищ майор? Электронный голос звучит отстранённо, словно Сережа потревожил глубоко задумавшегося человека. — А умеет Дмитрий Сергеевич на чём-нибудь играть?