Гость

Все шептались, но никто не смел произнести этого вслух – между тобой и Хоуксом безудержно искрилось отчаянное чувство. Слишком очевидное, чтобы сметь его отрицать, слишком зыбкое, чтобы заявить о нём смело вслух. Между вами встревать – себе смертный приговор подписать. Летели острые кинжалы слов – флирт ваш был сродни очереди из пулемёта. Лавиной смертоносной катилось по склону будней напряжение между вами, и чем дальше, тем отчаянней становились чувства. Толще казались сугробы неловкого молчания, что настигало наедине всё чаще и чаще. У Таками язык в узелке, буря смятения в золоте глаз – ты теперь проклятие души его. Впервые такое сладкое чувство постиг: нагнало оно его, под ноги бросилось, капканом цепким прокусило. Под кожу сотней иголок въелось твоё имя, синими чернилами впечаталось. Не вытравить, не стереть его более — на языке печатью проклятой легло. Вареньем бы намазал на хлеб чувство это, съел бы, зубы вонзив бессовестно. Но, первее тебя всё поняв, став тем, кто под мутной водой рассмотрел дно, Таками решил стать сдержаннее. Укротил в камерах сердечных чувство юркое, назвал его бережно «привязанностью», а тебе о нём сказать не соизволил. Нет, даже не так — открыться тебе он вздумал постепенно. Не из робости души, а из-за волнения за тебя: всё казалось Кейго, что ты будто бы и не рвалась к нему навстречу. Что из неприязни молчала, что врала о занятости своей каждый раз, когда он спрашивал о планах невзначай. Но терпения геройского ненадолго хватило. Лопнул пузырь, рассыпав неуклюжие ухаживания Хоукса. Он дарил тебе цветы по поводу и без. Безвкусно дорогие букеты и нежные ромашки, второпях сорванные по дороге на работу. Были робкие и неуклюжие попытки взять тебя за руку под ванильно-утренним небом Токио. Кагами тогда хотел сквозь землю провалиться от волнения, но виду не подал. Робость и ему, и тебе сердце колола, но из вас двоих Кейго настырнее и сдаваться был не намерен: шарф на шею тебе наматывал нежно, пряча от пронизывавших ветров; тебе одной улыбался так радостно и открыто, что даже других, а не тебя одну, пробирало до дрожи смущение. Слишком явно он тебя выделял. Время рекой бурной из берегов выбивалось, вспенивая порой непонимание между вами. Вереницы месяцев чуткими садовниками взращивали ваши чувства, семена новых событий сея в благородную почву. Ведь всему нужно время, даже чувствам. Созреть им надо, настояться, чтобы расцвести прекрасным садом. Так все говорили, так люди обычно делали. Но Таками не всегда людям верил, традициям и предрассудкам каким-то – тем более, но в вашу судьбоносность он поверил однозначно. Ещё долго мутнела зыбкая грань приличий между вами. Оставался один лишь шаг. Последний шаг через границу, чтобы рухнула крепость приличий и Хоукс посмел бы громко назвать тебя своей. А потом Кейго решил обнаглеть вконец и крепость эту снести в одиночку. *** Это случилось в декабре. Город замер перед сном, мороз скрипел на улице, гудел ветрами под окнами, загоняя тебя прятаться под котацу. И ты никак не ожидала увидеть наглую румяную физиономию у окна второго этажа. Кейго бережно постучался в заледеневшее окно и помахал рукой. Пальцы за спиной скрестив, прилип носом к твоему окну в мороз дикий. Куртка разодрана до лоскутов, от кофты под ней – крошки жалкие, даже голубям на смех. Сердце девичье не выдержало, защемило жалостью – ты ахнула и распахнула окно, втаскивая поспешно внутрь замёрзшую птицу. Ворчание всё твоё напускное, под суровым тоном прячется волнение тихое и забота, которую ты ещё стеснялась проявить открыто. Ты ворчишь, а его сердце тает тихо, растекается сиропом тёплым в груди. Потом Кейго тебе честно-пречестно скажет, что случайно после задания тут оказался. Нет, не околачивался он тут нарочно, что ты такое вообще говоришь… Ничего специально он в этот раз не делал. Просто по зову сердца пришёл. Просто он что-то очень-очень хотел тебе сказать. *** — А ты точно уверена, что мне это… Ну, не знаю даже… Не жмёт? — Хоукс растерянно крутился у зеркала. Виновато пригладил ткань на груди — твоя футболка, самая широкая и свободная из гардероба, чуть ли не трещала по швам на нём. Нити едва держались, виновато где-то в дырочках оголяя чужую кожу. Таками, конечно, виноват — явился ночевать гостем незваным, но спать с ним голым ты всё равно не планировала. Да и копошились в голове смутные подозрения, что этот чёртов пернатый не даст тебе спать. И, вообще, грань та тонкая между вами ещё существовала – даже поцелуев не было ведь, а тут ночь наедине. Бессовестный какой. — Не жалуйся, а бери то, что дают, — в голосе твоё обманчивое спокойствие. Всё же, наверное, Кейго прав. Возможно, что футболка и вправду не продержится долго, возможно, что это её последнее издыхание на крепости мужских плеч. До тихого сумасшествия доводит тебя геометрия его тела. Взгляды изредка из-под ресниц бросаешь, обрисовывая силуэт манящий — вот бы кожи этой коснуться, пробежаться кончиками пальцев по выступающим ключицам. Дыхание задержать, а потом с жадностью зарыться носом в кромку шеи и найти покой… — Но мне больше нравится, когда эта футболка целая на тебе, а не трещит на мне. — Кейго поймал твой взгляд в отражении зеркала, выдернул из мыслей неприличных. Знает, знает он, почему взгляд твой помутнел — в золоте глаз его заплясали весело чертенята. Наверное, они с твоими подружились бы и не единожды. Не только нити одежды трещали между вами в этот вечер. Восхищена ты его самоуверенностью, завидуешь без утайки — нельзя быть настолько очаровательным и горячим одновременно. А Кейго таким был и стесняться себя ни разу не планировал. — Ещё слово, и ты будешь спать голым, — звучит, конечно, грозно, но что есть угрозы твои для Кейго? Скромная закуска перед основным блюдом. Чёрт бы побрал эту птицу наглую. — Ну, не то, чтобы это меня смущало… — он развёл руками с такой бесстыдной невинностью во взгляде, что ясно стало — надо если, то он и до трусов разденется. Ты только попроси. — Бесстыжий. — Я такой, да! Крыльям Кейго свобода нужна, футболка уже трещит жалобно при малейшем их взмахе – ткань вскоре не выдержала напора мышц и взмолилась о пощаде. Вы с Хоуксом рассмеялись одновременно. — Осторожнее будь! У меня нет больше для тебя футболок! — игривое ворчание твоё лишь топливо для новых отчаянных телодвижений героя. Вкусно ему тебя выводить на эмоции, считывать неравнодушие твоё на дне глаз и в капризном надломе голоса. Крутится-вертится, на себя не насмотрится никак – тщеславная птица для тебя старается, но вскоре выдаёт выдох поражения. — Футболка у тебя микроскопического размера. Какой нормальный человек носит такое в обтяж– — Это, вообще-то, размер «M»! — «M» — от слова «маленький»? Так я и думал. Подушка полетела в него метким снарядом. Хоукс легко перехватил её в полёте, но футболка предательски затрещала ещё раз – то было последнее предупреждение перед очевидной капитуляцией сплетения нитей на мужских плечах. — Всё, не могу больше терпеть. Сдаюсь, — Кейго осторожно стянул футболку через голову. Ткань медленно скользнула по загорелой коже, обнажая рельеф мышц на груди и животе. Зазмеилась золотистая дорожка волос от пупка вниз, исчезая под поясом. А ты вспыхнула сверхновой. Момент совсем короткий, в секунде ускользнул, но ты ещё долго будешь помнить это мгновение. Горло сжало смущение, а кипяток неловкости ошпарил щёки румянцем. Как бы ты себя не обманывала, как бы разумом логику чувств своих не пыталась самой себе объяснить, сердце девичье тебя предало с потрохами. Колотилось, не смея отрицать влияние Хоукса на тебя. Да и отрицаешь ли ты это? Давно нет, но так боязно идти на поводу чувств, так страшно делать шаги навстречу. Он же вон какой: сияет, как Аполлон, излюбленный сын народа, прекрасный герой. И почему-то он сегодня здесь. В голову вдруг закралось сомнение – а почему вообще Хоукс сегодня здесь? Лохматый, бубнит что-то, футболку твою выворачивая с изнанки. Ладони касаются так бережно ткани, пальцы разглаживают складки аккуратно. Хоукс о твоих переживаниях не ведает, не гадает. Потому что своих у него полно. Например, как ему сказать тебе наконец, что молчание твоё затянулось и ему неловко нарушать громко тишину в одиночку? Как донести до тебя, что вокруг да около тебя он кружится последние пару месяцев, пытаясь вынюхать чёткий ответ: «да» или всё-таки «нет»? Страх отказа отдавался привкусом железа во рту, толкал на отчаянные, порой бездумные поступки. Вот почему он здесь сегодня. В открытую если спросить – возможность тебя отпугнуть. Но, если читать по глазам твоим, то, вроде, и нравится Кейго тебе. — Буду спать так. – на попятную идёт, себя уговаривая мысленно не прыгать выше головы. Упрямство своё Кейго поумерил, в золоте глаз разлилась тёплая кротость. — Я на диване тебе постелила. — ты тоже вдруг тише стала, выхватывая из его рук футболку. Тишина стала в интимности своей невыносимо плотной, а сердце норовило проломить рёбра. Напротив тебя полуголый Кейго: мерно вздымается и опускается его грудь, крыло неловко коснулось запястья. Неловко, как же неловко… Единственным спасением станет позорное бегство. Поспешное решение, возможно, не самое лучшее, больше на отчуждение похожее, но так лучше всего спрятать волнение и мурашки восхищения по позвонкам. — И без жалоб на мой диван, уж будь добр. Другого места для тебя у меня нет. — Да какие жалобы, крошка? — гость твой незванный потянулся, крылья расправил. Резко стало тесно в маленькой комнатке: там ты, Хоукс и его крылья. Такова уж природа Кейго: заполнять пустоту собой везде, где она есть. — Я устал сегодня, везде усну. Спокойной ночи, цыпочка. — Спокойной ночи и тебе, птичка. Тихо сёдзи разделили между вами пространство. Кейго в плечах ссутулился, померк янтарь его глаз – нет нужды больше бахвалиться пред тобой. И самого смущение до волокон мышечных пробирает – помутнение рассудка сошло, теперь совесть нежно перебирала струны его души. «Чего ради припёрся, дурак?» — думает, плюхаясь на узкий диван. Уставился в потолок, события дня перебирая в голове: пару часов назад Смерть дышала ему в затылок, и тогда Хоус вдруг решился, что если вырвется из её лап, то всё-всё тебе скажет. В итоге ведь ничего так и не сказал. «Дурак. Настоящий дурак» – со вздохом усталым мысль отпускает, пока грудь щемит странная тоска. Струсил, явно струсил, не смог раскрыться тебе. А всё то осуждение какое-то в твоих глазах. Кейго долго шуршит одеялом, ворочается. Вот вроде бы что сложного в признании? Есть слова, они инструменты идеальные для выражения чувств, но почему-то Хоукс промолчал. Причина? Возможно, что ты сама. Возможно, что твоя строгость ему стала ежовыми рукавицами. Мыслями колючими томим, пока ты по ту сторону двери лбом к сёдзи льнёшь, пытаясь унять сердце, что бьётся под пижамой. Как долго ты ещё будешь убегать от Кейго? Зачем стены строишь, зачем холода напускаешь? Себе призналась в чувствах, но так скупа в словах для него. Дурак он такой. Балбес. Идиот. Наглый, бесстыжий идиот. Всё в нём идиотское! И улыбки его, и крылья, и эти золотые глаза, что смотрят на тебя так, что ты плавишься несчастным эскимо под солнцем. Споры с самой собой ни к чему здравому не привели бы всё равно – время на циферблате часов за полночь медленно перешагнуло, а сонливость пробралась под кожу. Мысли спутались, на ногах повисла тяжесть дня. Слышно, как ворочается на скрипучем диванчике Хоукс, как шуршат его крылья и одеяло. Мир поспешно затихает. Засыпаешь вскоре и ты. ~~~~ Тебя окутало облако тепла – это Хоукс прижался к тебе сзади. Одной рукой за талию к себе ближе притянул в движении сонном, укутал гигантским пуховым одеялом своих крыльев. По затылку скользнуло мужское дыхание – ровное, тёплое, мерное. Сердце ёкнуло от близости внезапной, от того, как беззащитно к тебе прижался тот, кто баламутил давно твой покой. И где-то между сном и явью лежала ты. Нельзя шевелиться, нельзя дышать. Не спугнуть бы это трепетное тепло. — Ты прости, но диван у тебя просто ужасный, — бормочет сонно куда-то в твои волосы, зарываясь томной хрипотцой в изгиб шеи. — Спина болит и крылья затекли… Возмущений почему-то не нашлось. Растаяла граница приличий, та зыбкая грань, что мутнела между вами, растворилась в сонном дыхании Кейго. Открыто сказать тебе о своих чувствах не смог, но действия ведь говорят громче слов? Под всей этой беззаботностью напускной и улыбками прячется вечно уставший герой. Герой, который почти не спит. Герой, что прячет усталость за маской, а сейчас, во сне, котёнком, а не горделивой птицей льнул к тебе в поисках простого человеческого тепла. – Всё хорошо. Спи. Нежность дрогнула в твоём голосе. Поспешно-неловко, переборов цепи сна, ты ищешь его ладонь. Сцепить твою и его руку вместе, переплести пальцы, чтобы крепче связать друг друга и не отпускать больше. Пусть и не высказаны слова вслух, ты оставишь их ему на завтра. Да, так тому и быть. Завтра. Всё завтра разрешится между вами. А сегодня можно дать этой бедной птице наконец нормально поспать в безопасности. Притвориться, что веришь во все его случайности и совпадения. Притвориться, что не замечаешь, как его пальцы несмело гладят твою ладонь. Притвориться, что сердце не колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди. За окном мороз скрипел и кусался, город спал под снежным одеялом. А здесь, в этом коконе алых перьев, было тепло. В этом коконе алых перьев зарождалась любовь.