Часть 1

      Как бы это ни нравилось самому Лаву, лишь в по-медвежьи крепких объятиях Агаты он мог чувствовать себя собой. Жесткое воспитание в аристократическом семействе, обладавшем великой силой молний, постоянные заговоры и предательства, борьба за превосходство над братьями и сестрами — все это заставило парня слепить из себя высокомерного мерзавца, желающего власти. Люди одновременно тянулись за его харизмой и побаивались хлестких публичных оскорблений, сыпавшихся нескончаемым потоком. Поэтому отношение к Лаву по большей части было неприязненным, хоть он и не раз вытаскивал своих товарищей из передряг. Сменив четыре команды и в итоге оказавшись вместе с невыносимой электрической кузиной Пэм, двумя ее дружками-идиотами и чересчур стеснительным медиком, Агатой, парень наконец почувствовал — впервые за девятнадцать лет своей жизни — себя частью коллектива. На удивление, эти четверо не заплевались ядом после месяца сотрудничества. Разве что Пэм пару раз заехала кулаком по лицу, в обоих случаях разбив нос.       Однако, несмотря на дружеские отношения, сложившиеся в команде «Ганимеда» — громандного корабля, на котором им предстояло спуститься под землю, — по-настоящему довериться Лав смог только Агате. Ее руки, затянутые в латекс перчаток и нежно ощупывавшие каждое ранение, не вызывали отторжения и желания поскорее скинуть их с себя, как это делали любые другие. Пережив в детстве множество побоев и даже несколько пыток, Лав не принимал с адекватной реакцией чужие прикосновения: крупно вздрагивал, холодея внутри, и сразу вырывался. Но сам он, чувствуя острую потребность тактильных ощущений, любил трогать других. Подушечки пальцев, скользившие по коже, приносили по нервам столько неподдельного удовольствия, что на губах почти появлялась улыбка. К тому же через прямой контакт можно было почувствовать далекий отголосок чужой энергии, разливавшейся где-то глубоко внутри, за грудной клеткой.       Спокойная, изредка вздрагивавшая, как лужа от упавшей в нее капли, сила Алекса чем-то походила на теплое озеро, которое с легкостью могло как спрятать от всех бед, так и утопить в своей пучине. Один раз прикоснувшись к ней, казалось, что не сможешь прожить без этого непередаваемого чувства умиротворенности. Для Лава, не обладавшего никакой стихией и не способного управлять энергией в принципе, она была чем-то священным и таинственным. Правда, Алекс тоже, кажется, не любил, когда его трогают, поэтому Лав старался минимально контактировать с ним. Причинять неудобства и новые психологические травмы — а их у Алекса, как можно было понять, хватало с лихвой — своим тактильным голодом ему не хотелось.       Электричество Пэм, пронизывавшее ее тело вдоль и поперек, вызывало у Лава неприятные воспоминания об ударах током и учебных боях без правил, которые устраивал его отец. Когда был жив, разумеется. Желания трогать кузину — не в условиях битвы — не возникало, хотя по традициям семьи они, скорее всего, стали бы мужем и женой. Семьи рядом не было, чему Лав, на самом деле, радовался. Вступать в брак с Пэм ради сохранения чистоты крови и развития силы не хотелось от слова совсем.       Еще один товарищ, Ник, заставлял Лава напрягаться каждый раз, когда по-дружески обнимал его при встрече и хлопал по спине грязными замасленными руками. Из парня радиоволнами хлестало воодушевление вперемешку со словесным поносом. И хоть его воздушная энергия приносила бодрость и снимала стресс, лишний раз пересекаться с назойливым механиком Лав не стал бы. Можно было свихнуться от бесконечных рассказов о сплавах меди и древних магических книжках.       Единственным вариантом для частых касаний оставалась Агата, бортовой медик. Ее сила, слишком тяжелая и неповоротливая, влияла на землю. Она как будто была противоположностью своей мягкой и доброй хозяйки, нежно заматывавшей в медотсеке чужие растяжения и раны. Ей даже нашлось хорошее применение в виде шин и фиксирующих конструкций. Лав попадал на больничную койку нечасто: все же мастерство уклоняться от ударов и защищаться полимерными пластинами он отточил до совершенства. Но стоило ему украдкой дотронуться до гладкой кожи на незакрытых предплечьях, как где-то внутри, там, где должна бы рождаться его энергия, вспыхивала маленькая эфемерная искорка. Это чувство, столь незнакомое и чужеродное, прошивало насквозь, заставляя желать все больше и больше касаний, больше и больше необузданной земляной мощи. И Лав был не в силах противостоять.       После начала путешествия под землю все теми или иными путями сводилось к Агате и тому ощущению, которое вызывала ее сила. Лав, оставаясь капитаном команды и надев на голову связной обруч для управления кораблем, топил иррациональное влечение к медику. Пытался воззвать к своему ошалевшему разуму, что надо сосредоточиться на более серьезных вещах. И в большинстве случаев это получалось. Получалось вплоть до очередной встречи с Агатой, как всегда смущенно улыбавшейся. В подземелье все носили защитные костюмы из плотной ткани, обхватывавшей все тело, кроме головы. Лав со своим тактильным голодом сходил с ума от нехватки хотя бы малейшего прикосновения кожи к коже. Радовало лишь одно: Ник теперь целыми днями сидел в аппаратной и перестал обниматься, пачкая все и вся машинным маслом.       С головой погрузившись в работу, Лав запирался в комнате и пересматривал старые данные с радара. От желания дотронуться до Агаты, не затянутой в ткань костюма, не спасали даже собственные касания. Пустота в груди разъедала, заставляя чуть ли не выть, а образ обнаженной женской фигуры не давал спокойно уснуть. Единожды увидев мягкие изгибы Агаты, выходившей из душа и одетой в простую пижаму, Лав не смог удержаться и утонул в полуэротических фантазиях. Он представлял, как прикоснется к ее шее и объемной груди, как зароется носом в густые, цвета пшеницы волосы, как поцелует ушко и обязательно прошепчет что-нибудь погорячей, что заставит девушку залиться краской.       Наибольшее удивление вызвало то, что Агата сама пришла к нему в руки. Кое-как удержав «Ганимед» от скатывания в пропасть и потеряв сознание из-за сильнейшего перенапряжения, Лав оказался на три дня в медотсеке. Стоять, не держась за что-то или кого-то, выходило с трудом. На висках красовались круглые ожоги от перегревшихся контактов обруча, которые Агата заботливо обрабатывала заживляющей мазью. Прикосновения ее пальцев, хоть и приносили боль, были настолько желанными, что внутри Лава все звенело от удовольствия. Прикрыв глаза, он плавился под напором прерывистой энергии, впитывавшейся в кожу. Но этого не хватало, прошло слишком много времени с последних касаний. Подрагивавшие руки, не слушаясь своего хозяина, обхватили мягкое тело Агаты. Девушка удивленно ойкнула, но потом ответила на объятия, прижав Лава к себе. Сидя на кушетке и упираясь носом в груди, парень совершенно разомлел, хотя дышать в такой крепкой хватке получалось через раз. Пустота внутри уходила, уступая место теплому спокойствию. Подняв глаза, чтобы посмотреть на лицо Агаты, Лав ощутил невесомый поцелуй в лоб и тихие движения пальцев, зарывшихся в его волосы. Руки, уже восстановившие силу, позволили приподняться с кушетки и прижаться губами к чужим губам. В груди бешено колотилось сердце, а разум тонул в волнах неподдельного удовольствия.