{1}

В детстве мне нравилась музыка. Нравилось петь, я даже пытался играть что-то на игрушечных пианино и гитарах, и выходило у меня неплохо. Родители, решившие отдать меня в музыкальную школу, чтобы поддержать детский интерес, не прогадали. Я полюбил занятия в хоре, смирился с сольфеджио и слушанием музыки, стал учиться вокалу. Но в сердце засела именно игра на фортепиано. Я занимался три года с прекрасной учительницей. Мы с ней быстро нашли общий язык, я играл те произведения, которые сам хотел, а если иногда ленился, то меня не ругали, а наоборот подбадривали. Замечания всегда были спокойными и добрыми, и занятия на инструменте очень мне полюбились. А потом моя учительница ушла, и вся любовь к предмету разбилась в дребезги от методов нового преподавателя. На фортепиано я ходил дважды в неделю, а в остальное время должен был заниматься сам, что я делал очень халтурно и без особого желания. Занятия у моего учителя, Арсения Сергеевича, стали каторгой и пыткой. И сегодняшний день не был исключением. Зайдя в кабинет с опозданием на три минуты, я словил пронзительный взгляд учителя и посильнее натянул рукава рубашки. Устроившись на твёрдом стуле, немного поерзал и стал неторопливо играть гаммы, пытаясь настроиться на нужный лад. – Гамма ля мажор. Играй, – сказал Арсений Сергеевич спустя минут пять. Приходится слушаться. В полной тишине проигрываю гамму одной рукой, а потом двумя. На аккордах начинаю безбожно путаться, то тут, то там забывая знаки. Нервничаю все больше, ведь даже спиной чувствую, как заканчивается терпение учителя. – Довольно! Ты не играл гаммы дома? Развернись ко мне лицом. Поворачиваюсь к Арсению Сергеевичу, до этого стоявшему по левую сторону от меня, но в глаза не смотрю. Делаю вид, что мне стыдно, хотя это совсем не так. Страшно – да. Нервозно – да. Но уж точно не стыдно. – Отвечай. Секунду молчу, раздумывая, соврать или сказать правду. Не знаю, насколько это повлияет на мою участь, поэтому сомневаюсь. Но учитель не намерен давать мне время на раздумья. – Глаза на меня подними и прекрати молчать, Антон. Прикусываю губу и поднимаю голову. Практически утыкаюсь учителю в одежду – по обонянию бьёт резкий запах духов, во рту появляется тошнотворный горький привкус. Мерзость. – Я играл, но мало, – выдаю более щадящую для своего положения версию. Слышу тяжёлый вздох. Арсений разворачивает за плечо к инструменту и отходит к своему столу, громко стуча каблуками туфлей. Мое сердце замирает. – Будешь играть, пока не сможешь сделать задание без ошибок, – озвучивает учитель мой приговор. Я прекрасно знаю, что это для меня значит. Руки дрожат, и хотя они ледяные, происходит это далеко не только от холода. Ставлю пальцы на клавиши, боковым зрением замечая, как Арсений Сергеевич стоит рядом, держа в руках линейку. Хочется по-детски разрыдаться от обиды на этого человека и родителей, вынуждающих меня ходить сюда даже после моего признания, что мне теперь тут не нравится. Сжимаю зубы и молчу, начинаю медленно играть. Никак не могу сосредоточиться, в такой нервной обстановке это просто невозможно. Из-за этого совершаю три ошибки одну за другой и раздражённо бью ногой по полу. – Закатай рукава, – требует мужчина бесстрастным голосом. Все равно слышу в нём неодобрение и понимаю, что сегодня без синяков не обойдётся. Ту-дум. Ту-дум. Сердце оглушающе колотится в ушах, пока я послушно снимаю подрагивающими пальцами многочисленные побрякушки с запястей. Кожа на них нежная и белоснежная, на нескольких местах виднеются слегка выпуклые шрамы, оставшиеся со времен железной линейки. Стараюсь не смотреть на них и, педантично ровно закатав рукава, чтобы не мешались(хотя на самом деле я всеми силами старался потянуть время), протягиваю их вперед. Ту-дум.Ту-дум. Мгновение ожидания становится вечностью. Хочу прикрыть глаза, но не могу, ведь тогда удар прилетит ещё более неожиданно. Деревянная линейка бьёт по левому запястью, чуть выше самой тонкой части. Хорошо, ведь там есть немного жировой прослойки. Все равно шиплю сквозь зубы и прикусываю губу. Кожа горит, но самое неприятное в том, что удар воздействует на мышцы. Боль охватывает изнутри все предплечье. По второй руке хуже. Наверное, потому что ты уже знаешь, чего ожидать, и все те пару секунд сидишь в напряжении, до предела накручиваешь себя. Линейка оставляет после себя неоднородные розовые следы. Выглядит почти безобидно для тех, кто никогда ее на себе не испытывал. Потираю пострадавшую кожу некоторое время, надеясь, что больше ударов не будет. Хорошо хоть не по ладоням – тогда я вряд ли смог доиграть, пальцы просто отказались бы меня слушаться. Смаргиваю выступившие слезы и хочу вернуть многочисленные браслеты назад, но мне не дают этого сделать, разворачивая обратно к проклятому фортепиано. – Хватит тратить время зря. Продолжай. Хочу возразить, но знаю, что ничем хорошим это не кончится, поэтому молча подчиняюсь. Боль, поселившаяся где-то внутри запястий, мешает и отвлекает, не даёт сконцентрироваться на задании. В конечном итоге встряхиваю обе руки и становится чуть легче. С горем пополам заканчиваю с гаммами, мысленно проклиная создателей данного музыкального инструмента. После одобрительного кивка от Арсения Сергеевича лезу в рюкзак за нотами. Достаю в общей сложности два произведения, оба состоят из двух скреплённых листов А4. Не знаю, с чего стоит начать, ведь ни то, ни другое играть совсем не хочется. Учитель одной фразой лишает меня мук выбора: – Играй вальс. Почему-то недолюбливаю темп три четверти. Хотя после начала занятий у Арсения я в принципе не пылаю любовью ни к игре на пианино, ни к музыке, ни чему. Под таким испепеляющим взглядом разве что марш нормально сыграешь. Впрочем, меня все равно никто не спрашивает. Неохотно возвращаюсь за инструмент, ставлю ровно ноги, незаметно потираю запястья и располагаю перед глазами ноты. Этюд кладу на крышку и кидаю быстрый взгляд на часы. Прошло лишь двадцать минут. Не позволяю себе раскисать. Не дожидаясь слов учителя, начинаю играть одной правой рукой. Стараюсь считать про себя, постукиваю ногами, чтобы не сбиваться, но темп все равно скачет. С горем пополам отыгрываю первую часть. Накосячил где-то в середине я жутко. Это понимаю даже до того, как по кабинету разносится тяжёлый вздох. – Никуда не годится. Ещё раз, под мой счёт. Перевожу глаза на начало произведения и играю заново, но счёт Арсения Сергеевича вообще не помогает. Понимая, что ни чёрта не успеваю, я начинаю сбиваться ещё больше. Нервничаю и чувствую, как неприятное чувство все больше расползается изнутри. Фальшивлю жутко, но никак не могу взять себя в руки. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Судорожно вздыхаю и кладу руки на колени. Тут же получаю подзатыльник. Неприятно, но спасибо, что не по рукам. Как говорится: голова – не руки, поболит и перестанет. – Антон, почему ты ничего не учишь дома? Ты хочешь опозорить и меня, и себя на концерте? Это твоя цель? – ругает меня учитель. Молчу. Хочу сказать, что способен сыграть эту мелодию, когда его нет рядом, даже без подготовки, но молчу. Оно того не стоит. – Нет. Я буду стараться, Арсений Сергеевич. Знаю, что ничего не изменится. Возможно, я несколько раз проиграю программу дома, ну и все... А на концерт закинусь таблетками успокоительного и буду радоваться, что учитель находится на достаточном расстоянии от меня и не сможет отвесить подзатыльник в случае чего. Я его чертовски боюсь. – Первая часть обеими руками. Вперёд. Учитель отходит к своему столу и, судя по звукам, облокачивается на него. Понимаю, что если продолжу косячить, то завтра проснусь с фиолетовыми синяками на руках. Эта мысль пугает ещё больше – я непроизвольно вздрагиваю на стуле. – Уже шесть. Арсений Сергеевич двумя словами ломает моё старательно выстраиваемое показное спокойствие. Вижу, словно со стороны, как трясёт мои руки. Нервы на пределе, а учитель будто наслаждается моими страданиями. Ненавижу его. Ненавижу это гребаное место. На эмоциях отыгрываю почти без ошибок. Пару раз запинаюсь, нажимаю не на ту ноту, но исправляюсь. Это уже намного лучше, но я знаю, что никогда не получу от учителя похвалы. – Вторую часть. Сразу двумя играй. Верю в себя чуть больше, чем никак. Старательно напоминаю себе, что вальс, в целом, не такой и сложный. Надо только успокоиться, и тогда я смогу его сыграть. Все бы ничего, только вот сказать "надо успокоиться" – намного проще, чем сделать. Заранее обращаю внимание на знаки. По-хорошему надо знать их расположение наизусть, но в моём случае это бесполезно. Я все равно забуду. Сложно сосредоточиться, когда за твоей спиной стоит практически твоя же смерть. Ритм немного меняется. Первый раз все путаю и сбиваюсь. Весь запал исчез. Уже не верю, что сегодня сбегу из этого кабинета. – Десять. Заново. Чувствую непреодолимое желание постучаться головой о клавиши. Чего я, конечно, не делаю. За такое отношение к инструменту Арсений Сергеевич точно выкинет меня в окно. Со второго этажа. Стараюсь не думать, что станет с моими руками после десяти ударов. Получается плохо. Пока рассматриваю ноты, пессимистично надеюсь, что обойдётся без крови. И хотя рассечь кожу деревянной линейкой – задача не из лёгких, в возможностях своего учителя я не сомневаюсь. Играю второй раз. Получается лучше. Несколько раз теряюсь, когда слышу приближающиеся шаги. Удар, нанесённый неожиданно – самое ужасное, что может произойти на занятии. Но Арсений просто молча наблюдает, и это пугает ничуть не меньше, чем возможность получить подзатыльник. Во второй раз получается более-менее, но учителю не нравится. В третий раз стараюсь учесть недочёты и быть внимательным на сложных местах. По итогу несколько раз косячу со счётом, но в остальном – чисто. – Третью часть. Третья часть похожа на первую. Это немного облегчает мне задачу. Просматриваю последний отрывок внимательным взглядом, стараясь ничего не упустить. Надо постараться. Впереди ещё этюд, а мне мои руки нужны в дееспособном состоянии. – Играй, хватит глазеть на ноты, этим надо было дома заниматься. Толком ничего не запоминаю и нерешительно пробую играть, словно в первый раз вижу инструмент. Стараюсь подстроиться под собственный счёт, но сбиваюсь на третьем аккорде. Учитель молчит, и это нервирует. Хотя я сомневаюсь, что волновался меньше, реши Арсений Сергеевич отчитать меня. Руки продолжают бесконтрольно дрожать. Чувствую себя дерьмищем. Тяжёлый взгляд настойчиво сверлит спину, сбивает и заставляет психовать. Хочется воскликнуть, чтобы мужчина прекратил сверлить во мне дыру и пытаться вывести на негативные эмоции, но я молчу. Молчу и продолжаю проигрывать начало. Пальцы никак не хотят запоминать бемоль, по привычке становясь на белую клавишу. Из-за этого несколько раз все порчу, но не продолжаю играть, а начинаю этот кусочек заново. Хочется верить, что я смогу, хотя представляется это уже с трудом. Пальцы-таки запоминают этот противный бемоль. Продолжаю играть, стараясь концентрироваться и на том, куда я нажимаю, и следить за нотами с листочка. Привычно ошибаюсь, нажимая не туда, куда надо. Конец выходит немного смазанным, но само исполнение не такое и плохое. Хотя какая разница, мне в любом случае достанется от учителя. За "недостаточную усердность" и ошибки. Заканчиваю вальс и складываю руки на коленях. Всеми силами пытаюсь придать себе спокойный вид, но вместо этого неконтролируемо вздрагиваю и не могу усидеть на месте. Страшно. – Пятнадцать. Исполнение только на тройку с минусом размером до двери. Соединяй все три части и играй, пока исполнение не станет чистым. Этюд разберём в четверг. Нервно смеюсь про себя, думая, что учитель сделает, если я так и не сыграю ни разу чисто? В голову лезут жуткие мысли. Ту-дум. Ту-дум. Ставлю руки на пианино. Про себя считаю. Без этого никуда, как бы сильно я не недолюбливал счёт в исполнении Арсения Сергеевича. Играю первый, второй, третий раз. То тут, то там ошибаюсь. Появляется чувство безнадёжности. Кидаю быстрые взгляды на часы и вижу, что урок заканчивается, и это не значит для меня ничего хорошего. Кроме того, что через пару минут я испарюсь из этого кабинета аж до четверга. Играю в последний, четвертый раз. Стараюсь максимально абстрагироваться от обстановки вокруг, представить, что я на концерте, что по близости нет Арсения Сергеевича. До последнего держу себя в напряжении, педантично прожимаю все аккорды и не верю, что смог сыграть вальс без явных недочётов. Доиграв последнюю строчку, убираю руки с инструмента и несколько секунд сижу, не двигаясь. От осознания в груди появляется некое подобие радости. Я смог. Я молодец. – На троечку. Недостаточно старательно работаешь, Антон. Незаметно поджимаю губы. Я знаю, что от учителя не дождёшься похвалы, но иногда становится так по-детски обидно... Не во время вспоминаю свою прошлую преподавательницу, с которой мы правда ладили... А ещё она никогда не занималась рукоприкладством. Сглатываю ком в горле, появившийся от нахлынувших воспоминаний. Второй раз за занятие хочу пустить слезу, но нельзя. Настроение у меня сегодня ужасное. – Ну что, пятнадцать раз... Руки на инструмент. Медленно и неохотно убираю листочек с вальсом, закрываю крышку, уже сейчас ощущая фантомную боль в запястьях. Это ужасно. Это адски больно. После такого наказания хочется выкинуть домашнее фортепиано, чтобы не смотреть и не вспоминать. Не знаю, какими ещё словами описать эту сцену. Унизительно? Обидно? Жестоко? Пожалуй, да. Не хочу все это терпеть, но какой у меня выбор? Родители примут сторону Арсения Сергеевича, скажут, что я сам своей ленью довёл человека до такого. Или вообще не поверят. Я их знаю. Кладу трясущиеся руки ладонью вверх. Хоть бы не по пальцам... Завтра у меня диктант, нельзя допустить неразборчивого почерка. Но я никак не могу на это повлиять, поэтому сижу, как мышка, ожидая своей участи. Слышу, как учитель подходит, встаёт рядом и тяжело вздыхает. По моему телу бегут мурашки, и я непроизвольно передёргиваю плечами. Не хочу, не хочу, не хочу... Жмурю глаза и тут же подпрыгиваю на стуле от удара по правой ладони. – А-а-ау, – не сдерживаюсь и тихонько вскрикиваю, распахивая глаза. Кожа горит, но пока это можно теперь. Пока что боль не пробралась глубоко под кожу. Хочется потереть то место, куда пришёлся удар, но вместо этого я сильнее вжимаю руки в твёрдую поверхность инструмента. Учитель ничего не говорит и наносит второй удар на левую руку. Покачиваюсь на стуле назад, едва не переворачиваясь, но меня придерживает на месте Арсений Сергеевич. Больно. Потираю раздраженную кожу, но это совсем не приносит облегчения. Про себя считаю. Было два... Осталось тринадцать. Меня продолжает трясти, и я уже сам не понимаю от чего. Учитель, кажется, заметив моё состояние, делает паузу и мимолётно гладит меня по волосам. Пытается успокоить. И все было бы хорошо, не знай я, что за этой лаской последует. Порой я задумываюсь, почему мой учитель это делает. Он строгий, и именно эта строгость пугает, хотя она присуща многим взрослым. Наверное потому что его строгость граничит с равнодушием. Арсений преспокойно угрожает, бьёт, лишь бы добиться нужного результата, никогда и слова приятного не скажет. И он никогда не интересовался, как я чувствую себя после таких воспитательных приёмов. Как поживают мои руки. Вывод напрашивался сам собой. – Давайте быстрее закончим, Арсений Сергеевич, – прошу я его тихим голосом, не поднимая глаз от ладоней. Я устал. Слишком много эмоций за несколько часов. Несколько секунд ничего не происходит. А потом учитель говорит: – Тош, я всего лишь хочу, чтобы ты работал усерднее. Ты хороший мальчик, но недостаточно старательный, – в тон мне отвечает мужчина с какими-то нынче незнакомыми мне интонациями. Молчу. А что на это говорить? Что учитель и выбил из меня эту самую старательность, а главное, желание играть на инструменте? Не могу играть выданные им произведения. Не могу сосредоточиться. Постоянно ощущаю желание сбежать. Я почти перестал играть для себя, хотя ещё какой-то год назад готов был бесконечно долго бренчать на пианино, надоедая родителям и соседям. Разговор не клеится, и я снова прошу учителя побыстрее закончить наказание. Терплю все удары молча, а под конец все-таки лью слезы. В ушах стоят звуки шлепков, ладони болят и снаружи, и внутри. На некоторых особо опухших местах уже посинела кожа, видно, что там будут болезненные синяки. Голова наполняется ватой, соображаю медленно, но все моё существо требует бежать отсюда. Не слышу, что мне говорит учитель. Киваю несколько раз, стараясь не показывать мокрые от слез глаза. Забираю свои вещи и практически выбегаю из кабинета, несильно хлопнув дверью. Успокаиваюсь уже в туалете. Понимаю, что не могу появиться на людях с покрасневшим, мокрым лицом. Умываюсь, долго держу руки под холодной водой. Боль немного отступает, но я знаю, что это ненадолго. Уже перед выходом из туалета замечаю, что забыл свои браслеты в кабинете... Не хочу туда возвращаться, но обстоятельства вынуждают. Ступая ногами по паркету, дохожу до нужной двери и стучу. Слышу разрешение войти. Учитель сидит за столом и что-то пишет. Против воли встречаюсь с ним взглядом и опускаю глаза. Молчу, зная, что голос подскочит и подведёт меня, забираю браслеты, так и лежавшие на крышке инструмента. Засовываю их в карман и, попрощавшись практически шёпотом, ухожу из кабинета, а потом и из музыкальной школы. Ухожу, чувствуя острое желание никогда не возвращаться. И ещё не знаю, что буду приходить сюда заниматься на протяжении следующих нескольких лет...