To myself I surrender, to the one I'll never please

      Она заметно напугана. Настолько, что проводнику даже приходится предложить ей поменяться местами с кем-нибудь из соседних вагонов, если ему удастся подыскать что-нибудь, но Эхо только молча качает головой, говоря, что всего лишь задумалась.       Задумалась...       Аоки, у тебя ведь винтовка в кофре для виолончели, кого тебе бояться?       Взгляд Айзека был даже слишком отстраненным, узнавание в нём настолько задавлено безразличием и игрой в непонимание почему пигалице вдруг может быть некомфортно ехать в двухместном купе с посторонним мужчиной, что это даже почти становится неестественным, но проводник не в состоянии отследить столь мелкие невербальные сигналы.       Эхо испугалась не Айзека, то есть не самого Айзека, но того, что в конце этого же вагона едет советник её отца, ещё четыре сотрудника охраны разбросанных по разным купе. Они сами по себе создавали Эхо тревожный фон уже девятнадцать лет подряд, когда же ещё и Айзек Дэнс будет находиться с ней всю ночь в этом спальном поезде, Аоки точно не заснет.       Он просто ей не позволит.       Айзек Дэнс. Сотрудник Центра радиоэлектронной разведки и обеспечения защиты информации органов правительства и армии Великобритании. На самом деле оперативник служб значительно более вооруженных и секретных. Ведет антитеррористическую деятельность, в которой напрямую замешан Аоки старший. Да все Аоки, саму Эхо используют в качестве солдата, потому что такова уж их семья. Всех, кроме прямых наследников, пускали в расход.       Хотелось спросить что это такое Дэнс напялил, но девушка прикусила язык. Купе ещё не закрыли. Могут услышать соседи. Всё Айзек понимает, не будет до ночи становиться поводом для неприятностей. Эхо итак была одной огромной проблемой — не смогла лететь в Глазго на самолете после травмы уха и перфорации барабанной перепонки , пришлось отправлять её на ночном поезде. Охрану приставили потому что теперь Эхо почти бесполезна, слишком много последствий из-за последней операции, она наверняка сейчас сгодится только для стрельбы. Советник отца, господин Ивамура, был единственным человеком в организации, ставившим девочку в один ряд не с расходным материалом их армии, но хотя бы в категорию родственников, чью жизнь был смысл защищать хотя бы ради проформы. Потому что что это за семья, где младшая дочь путешествует после перенесенных операций одна?       Пускай даже дочь — киллер со стажем в пять лет. Она убила впервые в четырнадцать, по приказу.       Дэнс сидел в роговых очках, синем двубортном кардигане поверх светлой хенли, чуть небрежно уложен. Весь из себя препод истфака на отдыхе. Эхо прикусила язык потому что она не лучше. Потому что на юбку в клетку по колено Айзек усмехнулся уже в купе. Дернул уголком губ хищно, искривился всей правой половиной лица, отвернутой к окну, чтобы никто, кроме неё не увидел.       Ничего провокационного, это даже не сексуализированная гадость под школьную форму. Просто ассоциация слишком очевидная и попытка нелепо ожидаемая. Засуньте азиатку-киллера в юбку британской школьницы, затолкайте винтовку в кофр из под виолончели, случайно купите билет на ночной поезд в купе с оперативником секретных служб, с которым она шифрами ведет переписку уже три года, спит полтора, раз восемь чуть не убила, два раза чуть не убилась, спаслась только потому что Дэнс вовремя ухватил поврежденный трос, вытаскивая Аоки, когда та чуть не сорвалась с крыши радиостанции Би-Ти-Тауэр, во второй раз, как раз во время последней операции, в которой службам проиграл конгломерат отца Аоки.       Пришлось убить одного из своих, ублюдка, направившего на Эхо оружие. Он хотел добить девочку, взрыв уже повредил ей ухо, полголовы в крови, Дэнс чуть не нарушил секретность, рванув туда, заметив выползающую из разрушенной части здания Аоки. На ноги она технически не должна была подняться. Айзек дал дробью по тому месту, куда шел коллега, чтобы пристрелить девчонку, якобы дал осечку, якобы целился в неё же. Дэнс дал ей уйти, а затем выкупил у лечащего врача анамнез, надеясь узнать что с Эхо.       То, что она ушла было чудом, результатом её врожденной упертости — помимо лодыжки был сломан палец на ноге и вся спина в порезах, тридцать четыре шва на всё про всё.       Теперь сидит здесь, придирчиво осматривая его прикид. Сама в мешковатом свитере с торчащими из-под него рукавами нижней кофточки. Колготки шерстяные, как у детсадовки, глупое, нет — глупенькое пальто-дафлкот, шапочка и шарф в три кольца на горле.       Совсем из неё безобидное создание сделали. Даже не скажешь, что способна уложить с десяток обученных солдат на больничную койку.       Они молчали. Айзек вышел в вагон-ресторан, когда Эхо вынула из рюкзачка перекус. Пытался надраться, чтобы уснуть покрепче и не лезть к ней, не создавать проблем, но Макаллан встал поперек горла ещё первым бокалом на два пальца. Вторым бокалом утопил первый. Третий оплатил, даже не пригубив, не сумев высидеть больше двадцати минут, чтобы поскорее вернуться в их купе, закрыть дверь.       Запереть дверь.       Эхо сидела с книжкой в руках. Мураками, "Дэнс, дэнс, дэнс". Она знала, она единственная знала, что фамилия "Дэнс" была не настоящей. Производная от "Деннистон", фамилии приемного отца Айзека. Отец же и был главой Центра. Отец отправил его на службу, дал эту выдуманную фамилию, чтобы не подставлять и не подставляться. Он стал звать Айзека Айзеком вместо "Исаака", данного при рождении.       Конечно. Шикарный, высоченный командор Алистер Деннистон, аристократ в чёрт-разбери-каком колене, три высших, осанка не сгибается даже под весом орденов, которыми его грудь увесили в два слоя, до самого пояса. Куда ему — приемышу-колумбийцу, преуспевшему только в радиотехнике ещё в восьмидесятых?       В восьмидесятых. Дэнс приближается к полтиннику. Эхо девятнадцать. Она совершенно не понимает с кем связалась и очевидно настолько же ей невдомек насколько это ненормально — их разница в возрасте.       Возможно только потому что Айзек уже немного начал седеть, и его лицо очень тщательно выписывало возраст мужчины морщинками и грубостью смуглой кожи, проводник всё же не стал беспокоиться о том, что малолетку изнасилуют к чертовой матери в этом поезде. Зря. Разве что принуждать никто никого не станет.       Аоки в добавок не выглядела на девятнадцать. Мелочь, азиатка к тому же, как и все они — не старится, да ей и рано ещё. Её надо оставить в покое, надо дать ей уйти, как сделал это месяц назад, надо завалиться на свою койку и уснуть молча, но очевидно и для этого Айзек не годится.       Эхо уловила иронию, отложив книгу в сторону. Она приглушила свет, оставив только лампу в углу стола. Им нельзя говорить. Стены Каледониан Слипера достаточно толстые, чтобы сохранять тишину, тем более в приличных вагонах, но осторожность не повредит.       "Отец прикрыл от трибунала?" — короткая записка на листке бумаги. Тоже зашифрованная. Они в своё время выдумали собственный шифр. Просто потому что не хотелось бы обмениваться грязными предложениями с риском быть рассекреченными хотя бы тем же отцом Айзека. Его старик до сих пор балуется криптографией. Мог бы случайно что-то такое расшифровать и сдохнуть от возмущения.       Тепла в отношениях Дэнса и Деннистона никогда не было, но Айзек был благодарен и смерть Алистера ему хотелось бы видеть чуть более героической, чем остановка сердца из-за переписки потенциально криминального свойства его не-до-наследника с малолеткой.       И то, что всё началось, когда Эхо уже была совершеннолетней, ничего не меняет. Дэнс подонок и явно извращенец, даже оправдываться нет смысла.       "Несчастный случай, я целился в тебя". Айзек протягивает ей лист. Выражение лица Аоки не меняется. На самом деле у неё нет поводов верить, будто мужчина защищал её, стреляя в затылок напарника. На самом деле у него не было поводов оставлять её в живых, но иначе у Айзека не получалось.       Она молчит, так и не оторвав взгляда от листка. Они здесь заперты. Девушка сглатывает, явно обдумывая ходы отступления. Приходится вынуть ещё листочек бумаги, чтобы дописать "Как ухо?", успокаивая её кратким проявлением беспокойства.       Аоки наконец смотрит на него, раздумывая какое-то время, но после приподнимая прядь волос, показывая правое ухо. Они у неё были очаровательными. Аккуратными и изящными. Почти не повредились внешне, разве что теперь она хуже слышит правым. Это станет проблемой в будущем. Голая шея и ушко. Дэнс не может не приблизиться, Эхо не может не податься навстречу, позволяя опуститься сухими горячими губами на ободок уха, оставить поцелуй на коже за ним, шее, заправить прядь осторожным движением за него, и прижаться щекой к щеке.       Это длится уже какое-то время. Он пытался завербовать её, взять под программу защиты свидетелей, прибегнуть к тому, чем никогда не пользовался — попросить у отца помощи спрятать её. Она не годилась. Она была слишком юной, когда начинала, ей даже не дали выбора, не дали прожить детство, с самого начала затачивая под службу.       Это не было нормальным. Ни её семья, ни их с Айзеком связь. Она возникла случайно. Остановиться уже не получалось.       "Псих" — думала девушка. Пятеро мужчин из их конгломерата, головорезы в соседних купе, а Дэнс вытворяет тут это. — Устала? - шепчет он на ухо.       Правое слышит хуже, а не плохо. Поэтому нет нужды перемещаться к левому, нет нужды оставлять поврежденное ушко без внимания. Сидеть, перегнувшись через стол у окна, тоже не было смысла, и Айзек помогает Эхо пересесть на колени к нему лицом.       Шрам на переносице, грубый рубец, который мужчина скрывает очками, достался ему от неё. Так и познакомились — он содрал с неё маску, а она в ответ полоснула по его, разрезая и ткань, и ткани переносицы. Чудом не задела глаза. — Да ты же девчонка, - обескураженно выдохнул он. — Да ты же старик, - зло выплюнула она, вырываясь из под мужчины.       Теперь Эхо снимает с него очки, рассматривая результат своей работы, проходясь по желобку кожи ледяными пальцами. Замерзла. Или нервничает. Так или иначе, тело в руках Айзека пронизывала мелкая дрожь, и ему не удавалось её успокоить, сколько бы не гладил по спине. — Повернешься? - спрашивает он, понимая в чём дело, когда в ответ на касание девушка прижимается к его груди.       Не чтобы приблизиться к нему, но чтобы отдалиться от руки. Эхо рассматривает его, его-её шрам ещё какое-то время, пока не решает послушаться. Какая в сущности разница? Тем всё и кончится сегодня. Отец итак недоволен их провалом на прошлом объекте, ни разу не посетил её в больнице, даже Ивамуре запретил приходить. Возможно из-за задержки, которую приходится терпеть из-за её временного вынужденного нелетного состояния, он её прикончит. Пускай так. С Дэнсом было хотя бы приятно. Отличная компания для предсмертного часа.       Она садится рядом, через голову стаскивая и свитер, и кофту под ним, не снимая их с рук, но оголяя спину и шею.       Швы уже сняли, но следы ран ещё не исчезли, их затянула кожица настолько тонкая, что казалось ей ничего не стоило лопнуть. Потому ли или по привычке Аоки и не носила бюстгальтера. Резинка передавливала бы ранки рядом с лопатками. Дэнс касается их, оглаживает кожу вокруг, удерживая Эхо второй рукой за талию.       Он не знает что это. Одержимость наверное. Возможно то, что он никогда не заводил семью, не сближался с женщинами более, чем на уровне хранения их номеров в наборе контактов своего гражданского мобильника, периодически встречаясь с ними исключительно на пару часов ужина, чаще сразу без него переходя к "десерту" в съемных номерах отелей, до утра не задерживаясь. Он никогда не имел детей и не разделял с отцом чувств, уж тем более тёплых. Даже у Деннистона не было семьи. Но Алистеру кажется и не было нужно, вся скупая забота, на которую командор был способен, досталась Айзеку, самому же Дэнсу это некуда было девать.       Всё, что в нём было, копилось и бродило годами. Наверное поэтому целоваться с ним — всё равно, что глотать залпом жидкий огонь — виски, которым он заливает периодически это чувство на дне желудка. Напоминает стыд или страх. Наверное где-то такие вещи сравнивают с влюбленностью, бабочки в животе. В мире же Дэнса и Аоки, такое списывали на нервное помешательство, ставили в личном деле штамп "дефективный" и отправляли в случае Айзека в отставку, в случае Эхо на эшафот.       Но с ней не должно было всё это происходить, а Дэнс просто не может остановить это. И ему некуда девать эту часть инстинктов, он просто прижимается губами к той ранке, что следует вертикальной линией вдоль позвоночника, рядом с загривком, перекладывая блестящие гладкие волосы девушки на плечо, раскрытой ладонью скользя с талии к её животу, накрывая ледяную кожу под диафрагмой, притягивая к своей груди.       Она от чего-то всегда была промерзшей, пока не впитает тепло тела Айзека. И как девчонка жила в остальные месяцы он не знал.       Ладонь Дэнса Аоки накрывает своей, сцепляя пальцы в замок, сбиваясь с ритма дыхания, когда мужчина переходит поцелуями на шею. Этот псих. Он предлагал ей протекторат, если бросит семью. Ей бы хотелось...       Ей за это переломают все кости до последней прежде, чем свернут шею, называя каждый из позвонков именами текущей родни и предков.       Но начала-то это помешательство она...       Дэнса взяли однажды ночью. Допросную оставили под охраной Эхо. Допросы проводили братья, а их дергать по ночам не было принято. Драка, которую девчонка затеяла, была ювелирной. Ей бы на Вест-Энд с такой "хореографией". Аоки обставила всё так, что на камерах выглядело будто Айзек подцепил её за ногу, когда та проверяла качество узлов, которыми его привязали к стулу. Подножка, которой не было — она собственной же ногой дернула стул с мужчиной так, словно это он усилием набросился на неё, плечом, с той стороны где узел крепил ведущую руку, пряча от камеры наблюдения телом самого мужчины свои пальцы на веревках, Эхо освободила его руку, и дальше он действовал инстинктивно, синхронно с ней, подстраивая побег так, будто это Дэнс разделался с Аоки, а не девушка с его веревками.       Их переписка тогда перевалила за пятнадцать месяцев общения. Он как и отец по старой памяти занимался криптографией, по стилю шифрования запомнил Эхо, она его тоже. До этого сталкивались на операциях. Через три месяца столкнутся на горизонтальной поверхности в первый раз.       За то, что в её смену сбежал ценный свидетель, Аоки крепко досталось. Дэнс об этом так и не узнал. Синяки сошли до того, как ему довелось её раздевать.       Тогда она уже была обязана ему за башню Би-Ти и бросила попытки убить его. Просто попробовала отблагодарить.       Но все последующие последствия "воспитания", Айзек обнаруживал на ней с явным неудовольствием. В первый раз они торопились, было быстро и дико, дикость же граничила с болью, а боль с удовольствием.       Она была ему жизнью обязана, и каждый поцелуй, укус Дэнса, оставленные на Эхо следы были маркерами. "Собственность долбанного собственника". Он вбивал в девчонку эту мысль, вбивал в простыни, вжимая в стену, столешницу, куда приходилось.       В конгломерате в неё вбивали преданность семье, и когда встречи с Айзеком участились, он стал замечать побои на теле девушки. Не боевые травмы, не следы его пальцев на её талии или бёдрах. Что-то третье. Нечто противоестественное.       Когда она уже была зажата между ним и стеной, когда мужчина содрал с Эхо водолазку, он заметил длинные отметины поперек спины. Будто секли палкой.       Будто было мало синяков — часть ударов порвала на Аоки кожу. Не от края до края, не до мяса, но кожица лопнула кое-где. Эхо забыла о них, слишком увлеклась, и когда поняла от чего Айзек замер, сжав её талию обеими ладонями, было уже поздно.       Даже в лунном свете заметил. Не дал дернуться, развернуться, пряча следы "воспитательного процесса", стискивая крепче пальцами, перехватывая запястье руки, которой девчонка пыталась сбросить с себя его ладони.       Он держал их пальцы переплетенными, на пробу сцеловывая с почти паралитически напряжённой спины боль, проводя по коже кончиком языка, пробуя вкус металла и соли.       Детям целуют места ушибов. Эхо такого не припомнит в своём детстве, но сейчас...       После этого Дэнс стал замечать большее. То, что Аоки дерганная, и если касаешься её без предупреждения, не стоит удивляться сопротивлению.       Это было не игрой и не кокетством. Просто её чокнутый папаша, глава конгломерата, перебирал, и Айзек не мог этому помешать. Его девочка была ему всего лишь временным подарком. Всё, что он мог — доводить её до иступления, ласкать, пока не станет умолять просто отпустить её.       Отпустить её. Ну, конечно.       Её семья её не отпустит, её не отпустит это электричество, натягивающее нервы в струны, стягивая в кулаке, пока Дэнс издевательски оттягивал её микросмерть, двигаясь в Аоки медленно, связав её руки её же колготками за спиной, насаживая на своей член по самое не могу, не давая двигаться самой, потому что ему нравилось держать её на грани, нравилось растягивать удовольствие так, чтобы не рехнуться из-за месяцев врозь.       Будто то, что её прошивало дрожью ещё несколько дней после, и слабость в ногах было не изгнать никакими тренировками, помогало. Будто за то, как подкашивались коленки от сотен поцелуев Дэнса поверх её ран, ей не доставалось новых за рассеянность.       Будто эта нежность ей не вредила, каждый раз сбивая ориентиры. Потому что привыкать к такому было опасным, потом больнее было. Её отец позаботился об этом — лиши детей тепла, и они станут устойчивее к холоду.       Дэнс был горячим, как печка, прижимаясь к его груди, начинаешь задыхаться. И в будущем, когда собственную спину не накрывала его грудь, не прятало тело Айзека, становилось не по себе от того, насколько более голой, уязвимой кажется эта спина, если знаешь, что её обнажили для наказания, что сейчас воздух и кожу рассекут кнутом.       После взрыва и больницы с Эхо ничего не стали делать, возможно решив, что ей итак досталось, быть может всего лишь отложив неизбежное на будущее.       Они с Дэнсом не виделись два месяца. Даже почти перестала испытывать боль от новых травм.       Аоки не ожидала встретить его теперь, не была готова к тому, что Айзек станет рисковать, зная, что она в этом вагоне не одна, что по мнению семьи, она ещё наверняка годится для того, чтобы переквалифицировать Эхо в прилежную будущую жену для того, с кем удастся заключить союз повыгоднее, подложив под другого главу преступной организации невинную, послушную носительницу фамилии их семьи.       Но увы. Айзек забрал всё, что мог.       Забрать Эхо против воли он всё ещё не может. Чтобы не убиться при исполнении, нужно её полное содействие, в противном случае едва ли выбраться живыми им удастся. Никто в отделе не станет рисковать жизнью ради спасения дочки-киллера террориста. Они вдвоём с этой проблемой остались один на один.       Эхо пытается разделаться с замочками на ботинках, Айзек свободной рукой стягивает с неё колготки. Только до колен. Проводнику всё ещё не нравится Дэнс, мужчина это шкурой чует, ровно как и то, что стена у его койки, является смежной с купе, где сидят головорезы её папашки. Кто угодно может постучать в дверь, и Аоки будет обязана послушаться и выйти, поэтому она так и не избавляется от свитера до конца, а он только скользит рукой под юбочку, отмечая, что холодной была кожа не только выше пояса, но и низ живота, бёдра девчонки.       Она пытается извернуться, найти его губы, или возможно шею, чтобы уткнуться в неё носом, продышаться теплом его кожи, в который раз убедиться — жар ему достался за двоих, она же ледяная, как покойница.       Хотя почему "как"? Это должно случиться рано или поздно. Дэнс не может вечно опекать её.       Дэнс может медлить до рассвета, ему нравилось допытывать её, нравилось, когда она теряла всякий здравый смысл, забывая кто она, забывая, что руки по локти в кровь не только у неё, но и у него тоже.       Все понимали чем занимается человек вроде Айзека — человек, едва способный спать по ночам дольше двух часов, человек его финансового положения, который выглядит ровно на свои годы, на весь полтинник, потому что что ни делай с этим лицом, нельзя не состариться от того, чем он зарабатывает на жизнь. Нельзя не догадаться откуда столько шрамов на его теле и лице. Сколько ни одевайся под учителя, сколько не улыбайся. И доброе широкое лицо, большие безобидные карие глаза не дают достаточную фору, чтобы хоть кого-нибудь обмануть по-настоящему и в долгосрочной перспективе.       Никто не хочет, чтобы такие руки касались их, в особенности тела. Эхо же торопит его, скользя пальцами между его, направляя ладонь вниз, скользя под резинку белья, всё же находя бьющуюся жилу на шее Дэнса, прижимаясь к ней щекой.       Аоки умела быть тихой. О её дыхании можно было догадаться, только накрыв её грудь ладонью, ощущая, как та поднимается и опадает на выдохе. Единственный звук — скинутые ботинки. Усмешка же Айзека достается только ей. Безголосая, одним дыханием, обжигающим щеку, потому что хоть кто-то должен объяснить девчонке что такое одобрение, показать его, наградить за её старательность.       Ох, Эхо была старательной, двигаясь бедрами навстречу пальцам Дэнса, была старательной, мокрой, как будто была возбуждена весь вечер, ждала его всё это время, не могла отделаться от желания поскорее оказаться в его руках, прямо за стенкой от пары-тройки убийц и прямого советника её дорогого папочки.       Айзек доберется до её старика. Убьёт его, их всех, он не поднимается из-за рабочего стола иначе, чем ради того, чтобы отправиться на очередную зачистку их объектов, и он уже близок. Добрался до этого самого вагона, который доставит его в Глазго, где временно обосновался старый имбецил.       Аоки уже близко. Он ведь ещё даже не вошел, дразня только комочек нервов, покусывая кожу шеи девушки, зализывая, надеясь, что следов не останется и её никто не заподозрит, дразня её перспективой поцелуя, но всякий раз уворачиваясь, оставляя Эхо только уголок губ, до которого ей едва удается дотянуться прежде, чем Дэнс покусится на шрамы на спине.       Он скользит в неё пальцами. Единственное доказательство того, что девушка в его руках живая — она горячая внутри, дыхание, касающееся шеи мужчины, горячее, и он почти уверен, если эти ублюдки доводили её до слёз, они не успевали остыть, испаряясь от собственного жара.       Если положить ладонь на её горло, не сжимая, всего лишь подсказывая о возможном развитии ночи, можно ощутить вибрацию её голоса, задушенного ещё в глотке, стискиваемого её страхом за Дэнса. Потому что никто не должен их услышать.       Такую вибрацию не услышать, в отличии от вибрации телефона на койке Аоки. Айзек в точности ощущает момент, когда девушка нервно сглатывает, замирая в его руках. Она выдыхает с таким разочарованием, что на мгновение мелькает самоубийственная мысль не пускать её. Эхо была близко, настолько, что сейчас её почти не слушаются ноги, когда девчонка поспешно выпутывается из рук Дэнса, натягивая свитер и кофту, нервно поправляя волосы, глядя на себя в отражении в окне купе, судорожно всхлипывая, качая головой, когда мужчина опускается у её ног, чтобы помочь с застежками обуви в полумраке.       Потому что ей нужно найти способ остыть немедленно. Вибрация — звонок. Её ждут. Она обязана отреагировать сейчас же, а не тратить тут время на то, что Айзек явно не понимает — его руки на её щиколотках, голенях, икрах ничуть не облегчают её участь. Становится только хуже.       Только без его помощи Эхо вряд ли поднялась бы с места. Дэнс встает с колен, приподнимая лицо девушки за подбородок. В его взгляде всегда было обещание. Он не давал повода доверять ему, но и ненадежности никогда не демонстрировал. Ему просто не представлялось возможности, но почему-то, хотя здравый смысл, догмы их семьи визжат сигналом тревоги в голове Аоки — не поддаваться, она продолжает ему доверять.       Обещание на сей раз сулит утешение. Поэтому Эхо повинуется, поднимаясь со своего места, и прежде, чем оставить поцелуй почти целомудренный на переносице убийцы, Дэнс снимает очки, обнажая собственный шрам ровно там, где опустились губы мужчины на кожу Аоки. ***       Странная рефлекторная реакция тела. Когда рядом был Дэнс, Аоки теряла всякий мышечный тонус. Это почти становилось опасным. У неё подкашивались колени и слабели руки. Не как от смехотворных бабочек в животе, но как бывает, если бежишь от погони на границе двух стран, по бездорожью, лесом, в гору или вброд, как когда выползаешь едва живой на берег, перекинувшись вплавь через Ла-Манш, что есть тридцать с лишним километров, и падаешь на каменный берег, стирая истончившуюся кожу ладоней о гравий, прикладываясь к ледяным булыжникам лицом, отбивая колени, локти, раня грудь этой твердью, и наконец чувствуешь как отказывают мышцы, больше не способные ни на единый гребок, ни даже на вздох, сдавливая лёгкие весом всего тела.       Ты свободен, но не в состоянии даже пошевелиться. Может и к лучшему, ведь путь легким не был.       Семья же имела обратный эффект. Каждый мускул в теле Аоки был натянут на одеревеневшие кости, стоило в воздухе мелькнуть аромату одеколона Ивамуры, стоило голосу отца резануть слух, когда тот вновь презрительно хмыкал на её неуспехи, когда мелькала в поле зрения тень очередного террориста-убийцы, приставленного к девушке в качестве защиты.       Защита. Защита придумана для обеспечения безопасности. Её Эхо отнюдь не ощущала. Собственно, наверное Аоки и не чувствовала по этому поводу ничего, не было привычки к комфорту, и чувству досады от недостатка неоткуда было браться.       Но сейчас, делая глоток кофе, прикладывая усилия, чтобы не дрогнула ни единая жилка на её лице от того, как кипяток встаёт поперек горла, Эхо ощущает, что всё идёт не так. Отрава, семя которой в её разум заронило обещание во взгляде проклятущего Дэнса, кажется созрела наконец, выпустила первые побеги, трещинка за трещинкой побеждая кости её черепа, подбираясь к мозгу ядовитыми спорами.       Ивамура раньше был Эхо соратником, единственным человеком, которого в их доме не нужно было остерегаться. Но сейчас становится не по себе от понимания — мужчина великолепно осознаёт, что что-то происходит за его спиной, что румянец и общая мятость девчонки результат явно не того, что она "заснула от тряски поезда".       Она не хотела этот кофе, но выбирать ей никогда и не предлагали. Ивамура пил его, потому что у мужчины к кофеину сформировался "иммунитет", в добавок, с отцом Эхо было слишком легко спиться от нервотрёпки, и его советник выбрал иное зло — он почти не пил ничего помимо кофе, курил вопреки запрету Аоки старшего. В их организации требовали полной физической отдачи и аскезы, Эхо не помнит когда в последний раз сахар присутствовал в их доме, на её собственном языке, а Ивамуре прощалось даже курение.       Приходится глотать варево из почтения. Мужчина по крайней мере решает не комментировать это. Он как ни в чём не бывало коротко расспрашивает девушку, уточняет детали целей их визита в Шотландию. Разумеется между строк, окружающим же кажется, что педагог везет виолончелистку на выступление в Концерт-Холл Глазго и беседа ведется о музыке и проклятущем Дебюсси.       От кофе остается только пыльная жижа на дне, от которой, если коснешься губами, ощутишь тошноту. Ивамура глядит на Эхо, и что-то, что они всегда делили с советником, медленно гаснет в его взгляде. Он что-то на её счёт думает, только Аоки не знает что. Он был слишком молод, возможно ровесник Айзека, она не знала сколько Дэнсу лет, но примерно прикинуть могла. Отец же был в свою очередь совсем стар. На его лице всегда было недовольство, но его всегда можно было прочесть. Ивамура же ещё не утратил контроля над мышцами лица, его эмоции были бесцветными, язык скупым, узнать что мужчина решил на твой счёт было невозможным.       Но сейчас, и это пугало больше всего, девушка в точности понимает — ему не нравится то, что он видит, и это сбивает советника с толку. Эхо была его любимицей. Как отвергнутое дитя, подобранное из жалости. У него не могло быть детей. Он отпустил три или даже четыре женщины, пытавшихся завести с ним семью. Против правил их организации. Просто отпустил. Без насилия, без сопротивления. Может быть только эти его черты и дали Аоки младшей выжить. Она готова ставить на всё наследство каждого из своих братьев — её должны были казнить за ненадобностью уже раз десять, если бы Ивамуре не хотелось, чтобы она жила.       Но сейчас то, что ему не нравится её поведение, её состояние, смущает даже мужчину. Он ещё раз, и ещё, и ещё на пробу изучает Эхо взглядом, надеясь обнаружить в ней нечто, что вызовет узнавание. Но он не дает этому сомнению надолго остаться заметным. Когда понимание его соображений отражается на лице девушки, Ивамура снова становится непроницаемым. — Тебе пора спать, уже поздно, - говорит он, отпивая ещё немного, даже не задумываясь, что предложенный кофе на ночь противоречит его рекомендации, - Твой сосед, впрочем, тебя не беспокоит? — Он кажется готовится к какой-то конференции — от своих бумажек не отрывался, - безразлично отвечает Аоки, кивая, и поднимаясь из-за стола.       Ивамура не поворачивая головы, провожает её взглядом.       Идти нужно прямо, заплетаются ноги или нет. Нужно зайти в купе и притвориться спящей до утра. Иначе им конец. Её уже в чём-то заподозрили, а она ведь почти ничего не сделала.       Почти.       Эхо задвигает дверь купе.       Что-то не так, и Дэнс это замечает. Он не спешит вмешиваться или подать ей руку — Аоки стоит, подпирая спиной дверь, понимая, что без опоры у неё закружится голова. Кофе Ивамура пил крепкий. Девушка сейчас отчетливо чувствует собственный пульс каждой ниточкой нервов, кожей, которую изнутри распирает кровь.       Айзек не спешит, потому что таковы уж их отношения — он не делает ничего, что ему не позволила бы Эхо. Хотя бы потому что кто-то должен учитывать её голос. Вот только Аоки не подала его ни разу до сих пор.       Она и не видит его даже кажется...       Бледность её лица в сочетании с лихорадочным румянцем, какой бывает в горячке, ничего общего с тем, какой Эхо ушла из этого купе, не имеет. Девушка дышит поверхностно и неглубоко. Она прячет лицо в ладонях на мгновение, просто чтобы остудить кожу век оледеневшими пальцами, а когда отнимает руки, Дэнс уже стоит перед ней.       Им не поговорить. Начать писать записки — значит двинуться с места, а у Эхо для этого не хватало прыти. Прыть ей понадобится. Кончаются люди, готовые её терпеть.       Когда-то она нравилась братьям, пока была маленькой, пока ей ещё приходилось носить юбки по желанию, а не ради камуфляжа. Её лицо оставалось круглым и губы пухлыми. В сущности, если не складывать её черты воедино, собрать приятную на вид девочку вполне можно было.       Но округлое лицо стало плоским. Кожу явно недобравшую ни солнца, ни цвета, удерживали только монгольские скулы. Теперь любые намеки на наличие щёк походило на отёчность от ударов по лицу или слёз. Хотя Аоки никогда не били по лицу достаточно сильно для этого, а она не припомнит когда в последний раз плакала. Выражение её лица можно было рискнуть поправить улыбкой, но стоило расслабиться, и ничего помимо безразличия, даже скорее утомленности на нём уже не было. Она когда-то умудрилась заработать веснушки. Они потускнели с годами. Глаза миндалевидной формы имели невыразимо прямой разрез. Как пара медленных шлюпок посреди вставшей воды. Ни изгибов, ни даже ресниц, способных придать им мягкости. Азиатские ресницы-стрелы, смотрящие строго вперед. Упрямые, как уголки губ, направленные вниз, а от того делающие хозяйку выглядящей недовольной.       Конечно же в детстве она была симпатичнее. Разумеется тогда был смысл опекать её как куколку. Старших сестер она почти не знала. Дети у Аоки старшего разводились как скот, и если девочки выходили хорошенькими, их выставляли за дверь, то есть на аукцион. Не буквально конечно, но они все выходили замуж чуть только это можно было оформить по закону. Наверное на Эхо перевелись все предпочтительные союзники, которым можно было бы её сплавить. Или худоба, развивающаяся со временем, не внушала отцу веры, будто кто-то её захочет.       Теперь же, когда она хотя бы отдаленно стала напоминать женщину, тело Эхо уже было бракованным — слишком много шрамов. Даже продавать её в наложницы было бесполезным. Не взяли бы. Братьям до неё больше нет дела. Никому не нравятся угрюмые, нелюдимые девицы. Дружбы водить ни с кем не приходилось. И даже Ивамура начинает терять к ней доверие. Остался Айзек.       Дэнс, который ничего ей не должен. Но он по крайней мере не терял к ней доверия. Когда Аоки зашифровывала короткое "Уходите", он находил причины отменять операции. Эхо ведь могла соврать, могла саботировать их успех, но не делала этого. Когда разведка отца выясняет, что разведка с Деннистоном во главе собираются напасть, когда Дэнсу явно угрожает провал до летального, Аоки отправляет шифр, и он верит ей.       А раз её убьют в любом случае, остатки жизни, хотя Эхо уже и не уверена осталась ли между её мозгом и конечностями связь, стоит потратить на то, чтобы этой прыти набраться.       Девушка запирает дверь.       Они редко целовались, и Аоки об этом сожалела, впиваясь в губы Дэнса теперь.       В сущности, она сожалела о каждом разе, когда гувернанткам доводилось её бить. Она уже была способна отобрать у них палки, и напасть в ответ, но вместо этого она мирилась с тем, что пища в ней долго не задерживалась из-за этого.       Она потому лет до семнадцати была щепкой, так и сохранив привычку после любых побоев избавляться от обедов. Психогенная тошнота. Затем, когда стала кормиться насильно, приучаться к боли, надо было, собравшись с духом, убиться самостоятельно. Ей ведь не предложат милосердия. А сейчас при ней из самого травмоопасного — кофр с оружием, которое она даже не успеет собрать прежде, чем Айзек сообразит, что Эхо решила самоубиться.       Она сожалеет о том, что её поставили в снайперы. Будучи шваброй, в ближнем бою много не добьешься. Разве что свернешь шею. И то — себе самой.       За шею Дэнса она может только хвататься. Любимая её его часть тела. Задушить его было бы победой. Слишком крепкая шея, а вместе с тем уязвимое горло. Он мог сглотнуть на одном конце холла, и стоя на другом, ты бы увидел это. Грудь в мелких веснушках, намного более ярких, чем у Эхо. Сам цвет Дэнса был до того жаренным, что прикасаясь к нему, можно было предположить каким было солнце в Колумбии, где он бегал оборванцем ещё в детстве. Намного более уродливом, сиротском детстве, чем у Аоки, но инвалидом почему-то выросла она.       А Айзек был полон жизни, у него кожа почти золотая, и несмотря на возраст он был крепок настолько, что Эхо уверена — все дамочки, вьющиеся вокруг него, пока она наблюдает за этим через прицел винтовки в свободное время, ведомы примитивными инстинктами — от таких как Дэнс хотелось бы иметь детей. И, кстати об этом — потому Аоки и сожалела, что стала снайпером. Проводить столько времени на голом бетоне, земле, снегу — не лучший способ скоротать период полового созревания. А когда возраст девушки стал подползать к шестнадцати, когда ещё можно было поменять отцовский выбор, забыть два года проб сделать её солдатом, и сдать в утиль, то бишь в брак, было уже поздно.       Наиболее важной причиной почему Эхо не годилась в жены было бесплодие.       Может она просто перебрала с этим пищевым истощением, или дело в издержках снайперской деятельности, с другой же стороны, пинки под рёбра тоже не были лучшим способом сохранить ей фертильность. И когда-то возможно Аоки не сожалела об этом своём недостатке.       Пожалуй и сейчас нет смысла. Секс без защиты наверное должен был послужить ей компенсацией. Нездоровым, небезопасным пристрастием.       Ей нужно добраться до веснушек Дэнса. Продраться сквозь кардиган и кофту, и ненадолго столкнуться с тем солнцем, которого для неё никогда не было ни дома, ни на заданиях, ни даже сегодня. За окном до ночи висели тучи.       Айзек понемногу седел. Абсолютно неконтролируемые, чуть вьющиеся шоколадные волосы. Они выгорали на солнце, становясь почти рыжими местами. Шоколад, медь и серебро.       Эхо делает шаг вперед, и доводит Дэнса до своей полки, не имеющей смежной стены с другими купе — их было крайним. Всё ещё соседствующее с её эскортом киллеров. Но об эту стену хотя бы можно будет упереться руками без страха быть услышанной. Айзек утягивает её к себе на колени, наконец равняясь с Эхо взглядами.       В её глазах он никогда не видел интереса. Ни к чему. Вытащить из неё хотя бы толику того любопытства, какое должно было бы быть в девушке её возраста, было целью Дэнса в последние годы, но сейчас, когда она прерывает поцелуй только чтобы рассмотреть мужчину, и отрывает взгляд исключительно чтобы снова припасть к его губам, ему это кажется впервые в жизни удаётся.       И ничего в этом нет хорошего. Что-то не так. Аоки не бывает живой, если мир её оставался прежним, любые же новости в семье мафиози и киллеров не могли не сулить проблем. Но понемногу это безразличие ко всему на свете стало передаваться Дэнсу. Эхо заразна. Она попадала в цель с двух с половиной тысяч метров, неужели не просочится ему в кости, прижимаясь грудью к его груди?       Она кажется оторвала его хенли все пуговицы. Айзеку кажется даже мстить нечем — он без повреждений стянул в с неё свитер с кофтой, разделался с колготками и обувью, потому что уже не имело значения захотят ли Аоки видеть. Она не хочет. Ей нужно как можно больше кожи Дэнса в тесном контакте со своей.       И на вкус Эхо была кофейной. Айзек наверняка ещё сохранил привкус Макаллана. Горечь на горечи. И целоваться они будут до тех пор, пока не истощится вкус, пока они не доберутся до чистого ощущения поцелуя, пока не останутся только вдвоем, без виски, без кофе, без одежды и давления своих командиров по обе стороны баррикад. Целоваться, чтобы хоть немного согреться или остыть. Потому что голод был практически отупляющим — Эхо даже дышала с трудом, потому что начинала кружиться голова.       Сердце стояло в горле. Голос сдох ещё в груди. Тот самый голос, которым Аоки соглашалась с отцом. И если бы можно было больше никогда не заговаривать, если бы Дэнс позволил ей, она бы убила ради него. Не просто предала своих, сливая ему наводки о том, когда лучше не рваться на линию огня. Убила бы. И самым приятным в Айзеке было то, что им для общения правда хватало несуществующего языка, выдуманного без логики и системы.       Её славный криптограф. Как и все спецагенты, неслышный и восхитительно молчаливый.       Она бы и голоса его не услышала никогда, не представься им однажды возможность встретиться транзитом посреди нигде, в одиноком номере, всего на три часа. Это был первый и единственный раз, когда им удалось заговорить, кроме короткого обмена колкостями о стариках и девчонках. Эхо почти скучала. Но Дэнс был здесь, прямо под её губами, его грудная клетка, всё поле веснушек, рыжих, как его выгоревшие пряди, и он был горяченным против того, что в поезд иногда сочился сквозняк. Ближе стать было нельзя, а она скучала по нему до сих пор.       Айзеку никогда не доставало юношеского максимализма, детского любопытства, а когда он перерос такие категории, его интересы ограничились научной деятельностью и разведкой. Он был слишком трезв на голову, даже пил просто чтобы слечь замертво и спать крепче. Но сам контакт с Эхо был безумием, огромным риском, его за это можно записать в предатели Родины и Деннистона в самом деле. И его сдержанность летит к чёртовой матери, на скорости намного более высокой, чем та, которую развивал поезд-слипер. Ещё немного, и они на повороте вылетят с обрыва.       И Аоки не делает легче. Она почти золотистая в свете глухой лампы в углу. Почти кажется живой. Совсем плохи их дела. То, что годами ломали вместе с её позвонками, восстаёт против них всех. Она слишком торопится, у неё от нервного напряжения трясутся руки и если притянуть её к себе плотнее, под пальцами бёдра тоже будет пронизывать эта судорога.       Но не как от страха — как если держишь дикое животное в клетке размером с обувную коробку. И не важно сколько дней или недель голода пришлось пережить, не имеет значения и то, что прутья стёрли плоть до крови там, где с ней соприкасались. Оно рванёт вперед, чуть только отопрешь замок, на одном только адреналине добираясь туда, откуда ты его ни за что не достанешь.       Эхо не отрывалась от его губ, просто не получалось. От бесконтрольного поглощения воздуха или от его одновременной нехватки сгорали остатки внутренностей, и те — уходили в пятки, как на американских горках.       Только Аоки никогда не каталась на американских горках. Она обязательно вытащит Дэнса в парк, если доживут. Потому что поезд мчит на всей скорости, их наверное уже вынесло с рельс, и нужно закрыть глаза, чтобы не заметить падение.       Если он не скажет ей не торопиться, она скорее всего забудет о том, насколько тихими им нужно быть. Потому что замок двери щелкнул секунд пятнадцать назад, а Аоки уже голая до костей. Аоки уже разделалась даже с его брюками. Но говорить им нельзя. Шепота она не услышит — кровь гремит в висках.       Ей не хватает терпения, а Айзеку не хватает духу сказать ей.       Ему завтра придется приложить все усилия, чтобы она не пострадала — хочет того Эхо или нет. И вот как всё будет — их обоих затаскают по допросам. Его скорее всего подключат к полиграфу, потому что он сын Деннистона, а её скорее всего станут мучить, если она не выдаст им нечто полезное, потому что она враг. Потому что она даже для своей семьи — никто. И если Дэнсу не удастся уговорить её бросить всё это, так всё и сложится. Добровольная сдача — это не сдача на месте преступления, её не пощадят.       Айзек её всегда щадил — должно быть у неё синяки на бёдрах не сойдут ещё несколько недель. Потому что иначе как ему удерживать её? Аоки немым протестом обещает убить его, если станет медлить, а он насаживает её на себя сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть. Потому что иначе Эхо со всей дури себе навредит. Нет причин для боли. Не сегодня. Им этот запас прочности ещё пригодится.       Им сейчас не до болезненного, безумного секса в спешке. И Аоки это знает. Поэтому всё таки подчиняется, расслабляясь в руках Айзека, двигаясь на встречу в заданном им темпе. Медленнее. Потому что на поезде с ними несколько сотен человек, и возможно удастся замедлить его ход, возможно не придется умирать всем, и не будет обрыва, никто не полетит с рельсов.       Возможно, если быть ласковее, удастся прожить ещё какое-то время.       Эхо однажды чуть не утонула. Во время шторма плавать не ходить ей говорили. Она не послушалась. Её раз за разом пыталась проглотить большая вода. Море разевало пасть, глотая её, пережевывая, Аоки давилась солью, но умереть не получалось. Очень уж хотелось дышать. И каждая волна вырывала девчонку у жизни из рук, пока толчки из-под земли не выносили её снова на поверхность, заставляя глотать воздух. Будто даже кровь в теле подчинялась приливу, захлестывая до черных пятен перед глазами.       Сейчас ощущения отличались лишь отсутствием соли и тем, что Эхо не давали издать ни звука. Толчки Айзека были однако куда приятнее скорой смерти, хоть её Аоки и преследовала, двигаясь на встречу. Она была быстрее, Дэнс интенсивнее. Он делал всё со вкусом, с оттяжкой, будто у него не большая часть жизни за плечами и поторопиться бы урвать ещё немного, всего, до чего дотянутся губы и руки, будто времени у них не в обрез и девушка намного ближе к краю пропасти, чем он.       Она была. Волны разбивались о скалы, слипер не замедлял ход, сдохнуть хотелось всё меньше, но Айзек Дэнс относился к её пожеланиям так наплевательски, намного лучше зная что Аоки нужно, чем она сама, но менее досадно от этого не становилось. Она кусает его за губу, чтобы не мучил. Потому что он был глубже, чем Эхо могла бы принять, её уже не держали собственные бедра, двигаться не получилось бы — девушка едва руками способна удержаться, и то — за Дэнса, но от каждого движения внутри она оказывалась как будто уже за чертой привычного оргазма секунд на десять. Как будто стимуляция достигла критической точки, за которую чтобы зайти придется заездить Айзека насмерть. Только ни двигаться быстрее, ни убить мужчину Аоки не могла.       Она цеплялась за него, пытаясь вдолбить в свою голову — один звук и они трупы. Дэнс же с этим намного лучше справлялся, одними губами, практически беззвучно называя её умницей. Просто за то что есть, жива и молчит.       Эхо начнет дышать как-нибудь позже, потому что сейчас ей нужно ещё немного Айзека и его нездорово высокой температуры. Ещё всего пару движений, чтобы дожить до конца пути.       Её отец был буддистом, просто потому что все их предки были, долбанный же лицемер... Он верил в реинкарнацию, говорил, что верил. Возможно потому Дэнс так действует на Эхо.       Когда переживаешь это с ним, когда от электричества под кожей перестаёшь чувствовать вообще какие-либо потребности, кроме Айзека, начинаешь понимать природу смерти. Ничерта больше нет. Доведенное до любых лимитов тело, выгоревшая нервная система, не рассчитанная на Дэнса, и слепая надежда на то, что он когда-нибудь позволит тебе очнуться от абсолютной, беспросветной пустоты в голове, какая рождается из-за него. И больше нет страха. Даже боли застарелых ран не чувствуешь, позволяя мужчине спиваться пальцами в раненную спину.       Единственная вера, которую Эхо может разделить с отцом и та — извращенная.       Потому что сейчас Дэнс наконец позволяет ей умереть в том море. В море тепла, соли его кожи, жаре в лёгких от нехватки воздуха и черных пятен перед глазами. Умереть у него на руках было бы куда предпочтительнее, чем от удавки во сне. Больше вариантов как её убьют мозг Эхо не может воспроизвести.       Дэнс, Дэнс, Дэнс — вот и всё, на что она теперь способна.       Наркотиками Айзек не увлекался, но отделаться от потребности в Аоки он так и не смог, догоняясь несдержанными толчками, душа собственный рык, зарываясь носом в её мягкие волосы, вдыхая в себя поглубже.       О бесплодии он знал. Не в последнюю очередь за это он сломает хребет её папаше, когда вытащит Эхо оттуда. Но этой небольшой привилегией он пользовался. Потому что разводить грязь с ней, в ней, вокруг них от чего-то было необъяснимо приятно.       Она им не принадлежит. Не им. Никому. Аоки сейчас у него в руках.       Правда Айзека интересовало не правообладание, а то, что он ни разу не застал её без новых шрамов. Ни единого, а времени изучить у него было достаточно. Однажды что-то её доломает, и Господь с её психикой — если Эхо рехнётся, не так далеко это будет от привычного состояния Дэнса, он объяснит ей как заставить мир уверовать в её вменяемость, и станет держать её крепче, если придется, потому что у сумасшедших есть тенденция вредить себе. Он не даст.       Но её намного скорее прибьют насмерть, не рассчитают и сознания она лишится прежде, чем рассудка.       Айзек и сейчас держит её, вцепившуюся в него обеими руками, дышащую куда-то в грудь, окончательно спрятавшись от света лампы. Она наконец была тёплой целиком и полностью. Чтобы не терять результаты стараний, Дэнс отнимает руку от её лопаток, чтобы нащупать где-то в углу полки свой шерстяной кардиган, накидывая его Аоки на плечи.       Закутал почти как в смирительную рубашку.       Поезд вдруг показался поразительно тихим, хотя Дэнс мог поклясться — он собственных мыслей из-за его грохота прежде не слышал. Он плавно рассекал остров, как маленькая яхточка воду в штиль. Возможно Айзеку даже удалось бы заснуть на этом поезде-спальнике, хотя привычки спать вообще когда-либо за ним не водилось. Впрочем, до рассвета у них есть время.       Мужчина возвращается к блокноту с карандашом на столике, привлекая этим внимание Эхо, всё ещё находящейся на его коленях. Она пробует откинуться, выпрямиться, чтобы дать ему писать свободно, но Дэнс только кивком просить её остаться и только повернуть голову. Пока он выводит символы, девушка наблюдает за рукой Айзека.       Он предлагал ей остаться, но никогда не просил. Вдруг теперь мужчина это осознал. Но когда он ставит около короткой просьбы вопросительный знак, когда рассеянное зрение Аоки фокусируется на его писанине, девушка всё таки отрывается от его груди, всхлипывая, будто от досады, что всё таки приходится это делать, и какое-то время даже не смотрит на него, выпутываясь из кардигана, придерживаясь не за Дэнса, но за спинку полки, чтобы приподняться с его бедер.       Видит Бог, хотя конечно видеть ему этого не стоило, ей не хотелось терять ощущение Айзека внутри себя, не хотелось начинать расходовать его тепло, но ей приходится.       Они изводят всю пачку салфеток, что были у Эхо в портфеле. Одеваются молча, и пока мужчина не отрывает от неё взгляда, Аоки продолжает его избегать.       Единственной проблемой Дэнса было то, что он продолжал верить во всякую чушь и чертовщину. В то, что его не хлопнут, как жука, когда он дернется лишний раз в её сторону. Они итак рискуют. И без того танцуют на собственных костях, как умалишенные. Но Айзек всё не образумится, вроде бы взрослый, при придирчивой оценке даже старый, а объективности так и не сформировал.       Эхо отодвигает очередную переданную ей записку, берет расческу, и уходит из купе под этим предлогом. До половины шестого шляется по вагонам, избегая разве что вагон-ресторан, боясь встретиться с Ивамурой снова. Он же наверняка изводит там очередную порцию кофе с сигаретами.       Поезд приезжает в шесть, приходится вернуться, как раз в суматохе, когда в их вагоне пятеро мужчин, включая советника, начинают покидать свои купе. Они и ещё всего пара жаворонков. В слипере, прибывающем в шесть, можно спать до восьми утра, но не все пользуются этой возможностью. Эхо молча распахивает дверь их с Айзеком купе, почти даже не смотрит на него, пока он не цепляет на себя очки, дежурно, как сделал бы незнакомец, предлагая помочь снять кофр с "виолончелью" с верхнего багажного отсека.       Он делал это уже в верхней одежде, уже буквально на пороге, покидая своё место. Аоки коротко кивает, добавляя бесцветное "Спасибо", и берется за своё пальто.       Она опять всех задерживает вознёй. *** — Они мертвы, - раздается голос в гарнитуре, - На каждом из этажей тела, кажется была резня.       Они на раскрытие местоположения этой резиденции извели годы работы всего отдела, разбазаривая госбюджет на взятки и подкупы, солдат на пытки и допросы, из-за рабочих столов поднимались только ради того, чтобы потерять на очередной операции до десяти процентов состава, наконец добравшись до шотландского особняка Аоки старшего.       Чтобы теперь при предварительном осмотре снайперов через прицел, сквозь узкие окна, заключить: — В западном крыле дым. Предварительно — все мертвы. Движение не наблюдается.       Дэнс приказывает сменить точку обзора, перегруппироваться, и направить небольшой отряд в разведку. Он отправляется вместе с ними. В Хайленде снег по колено и холод собачий. Стальная дверь откуда-то сбоку дома скрежещет, как хрипел бы голос в женском горле, попробуй она завизжать, и задушенная чьей-то рукой прежде, чем оформить ужас в звук.       Айзек и ещё четверо мужчин замирают, наблюдая за тем, как на подгибающихся ногах из дома вываливаются клочья крови и рвани не то одежды, не то плоти.       Дым валит из отпертой двери, и нежить, волочащую ногами, тоже валит на колени.       Мужчина узнал её сразу, ещё со ста метров, когда только показалась.       Аоки упирается руками о землю, окрашивая снег в алый, дезориентированная, и кое-как поднялась на ноги. Она даже не смотрела в их сторону — дорога в противоположной стороне.       Волосы на половину выбились из хвоста, склеенные кое-где кровью, прилипшие к щеке. Одежда на Эхо была гражданской — свитер с оторванным от плеча рукавом, дырой поперек живота, джинсы тоже отнюдь не сухие, покрытые кровью не то самой девушки, не то тех, кто был убит в доме. Куртки на ней в мороз не было.       Айзек приказал не стрелять. И он не понимает почему Аоки не услышала его шагов — он даже не старался быть тише. Она едва переставляла ноги, преодолев метров десять, когда мужчина добежал до неё, опуская руки на плечи.       Девушка вдруг вскрикивает, начиная выбиваться, пачкая в крови и Дэнса. Она в панике и даже не сразу понимает кто удерживает её за руки, разворачивая к себе лицом, по инерции кричит и бьёт Айзека куда удается попасть, даже узнав его, но так и не сумев подавить страх.       Он бы узнал её с трудом при прочих обстоятельствах. Кровь была её. По крайней мере та, что на лице — из раны у виска, разбитого носа и верхней губы. И была она повсюду.       Дэнс опускает ладони на её щёки. — Смотри, - говорил он, собственный голос подводил, - Смотри — это я.       Эхо дышит тяжело, пытаясь отыскать слова, но ничерта у неё не получается, она только всхлипывает, когда мужчина сдвигается пальцами к уху, жмурясь.       Она не понимает что Дэнс ей говорит. Хочет, но не получается — губы шевелятся, а Аоки не может соединить в голове такие манипуляции. — Огл..., - заикается она, давясь кашлем, пока Айзек наспех стягивает с себя куртку, пряча девчонку в ней, - Оглохла.       Она ничего не слышит. Ей опять повредили уши.       Когда краем сожженного дымом зрения она замечает движение, даже Айзеку не удается удержать её от резкого порыва — Эхо отпрянула, ожидая нового нападения.       Оружие было направлено на них обоих. ***       Почерк мужчины перед ней был сухим, аккуратным и безупречно разборчивым. Ни единого лишнего вензеля. Его уведомили, что девушка лишилась слуха. Временно или нет, но сейчас она не способна воспринять вербальные призывы.       Костюм на нем был двубортным. Какая-то семейная причуда видимо. Чёрный костюм, устрашающий, будто роста и статуса этого человека было не достаточно, чтобы заставить Эхо в какой-то безразмерной спортивке, выделенной ей в санитарной части, почувствовать себя ничем.       Ей перед допросом позволили отмыть лицо, руки и предложили эту типовую спортивную двойку. Девушку пришлось заштопать кое-где, итак от кровопотери едва соображала. Одежда была угроблена безвозвратно. Не удивительно. Вообще-то целью была плоть и потроха Аоки. Пырнуть и порвать хотели их.       Алистера Деннистона Эхо знала только по размытым фотографиям. Он никогда лишний раз не появлялся на людях, предпочитая управлять миром инкогнито.       Из-за вмешательства Айзека, своего сына, он тем не менее решил участвовать лично. Где теперь Дэнс девушке не сообщают.       "Кто это сделал?" - спрашивалось на листе тщательным почерком Деннистона.       У него был проницательный взгляд, очень красноречиво дающий понять — не было смысла корчить из себя идиотку. Он уже знает ответы на свои вопросы, ты только должен сделать чистосердечное признание. К тому же бумага как бы намекала на то, что разговор будет коротким — в один лист. — Я, - ответила девушка, не утруждая себя письменными докладами.       Она не уверена, но кажется сломала костяшки и пару пальцев ведущей руки. Она бы писать физически не смогла — правая сломана, левая же порезана на сгибе пальцев и по середине ладони. Нож удерживала рукой, когда её попытались ударить клинком.       "Почему?"       Вкрадчивей некуда. — Меня хотели убить.       Деннистон постукивает тупой стороной карандаша по прежнему вопросу, не видя необходимости повторять его.       Эхо думает над ответом, но вообще-то его у неё не было, и она неопределенно ведет плечами, обращая внимание на боль в мышцах шеи.       Надоела окончательно должно быть.       "Я не нахожу поводов вас защищать, если у Аоки не было объективных причин желанию убить вас". — Я бесполезная, - безразлично отвечает Эхо, встречаясь с Деннистоном глазами.       Она не боялась его. Наверное даже не смущалась. Она кроме тупой пульсации во всём теле вообще ничего не ощущает. — Всегда была бесполезной, - продолжает, - К тому же порченная — сложно продать подороже невесту-не-девственницу, солдат из меня тоже неважный. В том, что произошло в резиденции было маловато дисциплины, не находите? И видимо спать с Дэнсом тоже было нельзя в соответствии с правилами моего дома. Или их разозлило, что той зимой кто-то дал вашим людям наводку не соваться на склады сами знаете где. А моему папеньке так хотелось доставить вам нашпигованного свинцом Дэнса вместо фаршированного гуся к Рождеству. Хотя, пожалуй, откуда им было знать, что это была я?       Эхо хотела бы огрызнуться ещё, но в горле пересыхает, что стало частым явлением после отравления угарным газом, попытки одного из братьев задушить её прежде, чем она разбила о его голову каменный бюст кого-то из дедов, к тому же саднили разбитые дёсны под верхней губой, порванной в уголке. Поэтому на какое-то время девушка замолкает.       "Всех сами?" — Всех, - соглашается Аоки кивком, - Сама, - добавляет она как-то потерянно, глядя чуть ниже уровня собственных глаз.       "Каким образом?" — Жить хотелось очень, - ответила прежде, чем командор развернул лист снова к ней, читая вверх ногами.       Нет. Не жить.       Умирать было просто очень страшно. Намного страшнее, чем когда просто бьют. И в этот раз её бы снова просто забили. Поэтому нет. — Н-нет, - ломано озвучивает Эхо, - Пе...       Она сглатывает.       Господи, пускай они только Дэнса в это всё впутывать не станут... Он всего лишь попробовал ей помочь. Даже до этого стула охране пришлось доводить её, удерживая под локтями — пуля вышла насквозь и повредила только мягкие ткани, но всё таки в ногу Аоки стреляли. Она бы просто не дошла. — Перемен захотелось, - выдавливает она.       Деннистон смотрит на неё ещё какое-то время не то с затаенной усмешкой, не то с вполне очевидной ухмылкой того, кто в отличие от тебя знал когда тебя вздёрнут, но после возвращает внимание к листу, и продолжает свой допрос.       Айзек придурок.