✯ · ✯ · ✯

Наверное, боги были жестоки. Наверное, правители своих царств должны быть жестокими. Когда у тебя свой мир, которым ты управляешь; можешь проникать сквозь ткани других вселенных, управляя своим желанием или позволяя вещам самим уничтожаться. Когда от твоих рук могут зависеть жизни других людей, – одного любимого сына или же целой армии. Земля с уважением относится к их шагам, пока сила создаёт трещины в грязи, молниями пробираясь вниз, задевая даже цепкие корни травы. Наверное, боги будут настолько великими, что никогда не спустятся на землю, лишь только если не захотят лично забрать что-то важное, что-то стоящее, стерев создание с земли и занося в свой дневник, как рецепт ужина. Их взгляд должен выражать свирепость и власть, он должен заставлять вставать на колени и просить пощады, возвышаясь сверху, когда ливень закрывает глаза, а ветер задувает воду даже в рот, отчего будет сложно говорить, но богам должно быть все равно. Наверное, правители настолько властные, что уже никогда не смогут быть наравне с людьми. ____________________ Крик был приглушён. Отчаяние и горе были под текстом где-то далеко. Слова, полные надежды, просьбы, – они просили не уходить. Хрипота начала усиливаться, вероятно, от сорванного горла. От этого звука всем ближайшим существам хотелось склонить голову в молчании. Темнота вокруг оборачивалась. Она была везде, как данность, оборачивала пространство. Она не обнимала, даже не прикасалась, темнота просто была, расстилаясь далеко за вытянутой рукой. Воздух обычный; ни пыльный, ни сжатый, ни пахнущий. Возможно, его здесь даже не было. Как и температуры, которая оборачивается ничем. Лололошка открыл глаза и вдохнул. Ничего особо перед ним не изменилось, – все та же пустая темнота. Крики исчезли, словно выключили громкость, но фантомно все еще играли в голове послевкусием. Под спиной находилась какая-то поверхность, которая была ни жёсткой, ни мягкой, от нее не веяло теплом или холодом. Это место заморожено в исходном, изначально своем, прекрасном состоянии. Он повернул голову в сторону. Картина не желала сменяться чем-либо другим, оставаясь на месте; впереди не видно горизонта или чего-либо лишнего. Еще раз вздохнув, Лололошка сел. Здесь сидит тишина, но лёгкий звон в ушах ее разбавляет. Наверное, он должен что-то чувствовать, наверное, это должна быть паника от незнакомого места или страх от неизвестности вокруг. Наверное, он должен беспокоиться о криках ранее, которых сейчас не слышно. Но ничего нет. Он крутит головой в стороны, не замечая ничего. Если бы не знание того, что он двигается, то считал бы, что все еще находится на одном месте с закрытыми глазами, пребывая постоянно в одном состоянии. Лололошка опирается руками на тёмный пол, ощущая его гладкость и лёгкую шершавость, и встает на ноги. Не было того, что пошатнулся с непривычки, просто встал, как обычное дело, словно не лежал здесь… сколько? Это место заморожено в своем совершенстве. Подумав пару секунд, начинает идти вперед. Хотя здесь это является любым направлением вне зависимости от стороны хода. Нет звука шагов. Тишина укутывает, смягчает, прячет в своем покрывале звуковые волны. Просто ощущение, что нога касается поверхности и отталкивается от нее, не более того. Наверно, он должен беспокоиться об этом. Или переживать, что не знает куда идет. Ноги привычно шагают дальше. Отталкиваются от чего-либо оно ни было и перемещают в пространстве. Ощущение, словно стоишь на месте и знание, что идешь перед. Может, это вообще подобие беговой дорожки, где можно идти, оставаясь на месте. Стук. Одиночный шум, такой непривычный для этой глуши, мягко расползается по пустоте. Лололошка останавливается и прислушивается. Звук не повторяется. Ноги снова начинают идти, все в таком же темпе, как и раньше. Наверное, они должны были ускориться, чтобы быстрее узнать, выяснить, чтобы разобраться где сейчас он находится, ведь звук может дать хоть маленькую, но зацепку. Шорох. Волнами по воде расползается в никуда и из ниоткуда. Он продолжает идти. Нет сопротивления воздуха и ощущения ветра в лицо. Даже шорох одежды прячется в безмолвии, покоряясь кому-то. Звон. Единственные звуки постепенно начинают появляться чаще, но они все также уходят в даль, даже не замечая ничьего присутствия. Они безмолвно проходят мимо. Ноги останавливаются. Лололошка тормозит. Просто так, повинуясь этому месту. Как если бы упёрся в закрытую дверь и не мог дальше нее пройти. Закрывает глаза, хоть место и не меняется от темноты. Выдыхает, как если бы нужно было успокоиться, но сердце бьётся в прежнем ритме, не изменяя своей скорости. Открыв глаза, он замечает перемену перед собой. Девушка через несколько метров сидит на стуле, поджав одну ногу под себя. Вокруг нее темнота, но она сама видна как под пучком света, как и стол, над которым склонилась. Ее прямые черные волосы падают на дерево тёмного дуба, а руки чем-то заняты, каким-то делом, двигаясь из стороны в сторону. Девушка кажется чем-то увлеченной, что даже не обращает внимания на нового в ее пространстве. Он решает посмотреть на свои руки. Если Лололошка увидел ее, то, наверное, свет вернулся. Согнув в локтях, опустив голову, видит лёгкий силуэт рук, как если бы был в темноте и на него попадало очень мало света или же он был просто прозрачным духом. Он поворачивает ладони и видит это. Наверное, ему стоило бы напрячься из-за этого. Но он просто опускает руки и медленно начинает идти к ней, не особо желая отвлекать, но что-то вроде любопытства берет верх. Или, может, это что-то другое; под дымкой темноты не особо получается разобрать и услышать свои чувства. Девушка иногда встряхивает головой, чтобы откинуть волосы назад, но они снова падают вниз подобно рекам; они максимум по плечи, часть из них лежит на дереве, свернувшись на концах. Она пишет бумаги, рукой создавая свой танец на непонятном и красивом языке. Он останавливается на некотором расстоянии от нее, наблюдая за необычным, но красивым текстом в строках черной пастой на белом фоне; другие листы расписанные тем же языком на бумаге в неаккуратных стопках лежат по бокам стола, а пара ручек находятся ближе к рукам, где одна из них явно пустая. Девушка еще раз качает головой, чтобы убрать волосы, но, видно, замечает перемену боковым зрением и резко разворачивается в его сторону, отшатываясь корпусом в другую. Она смотрит с некоторым испугом и непониманием, замерев с ручкой в руке у груди. Лололошка переводит спокойно взгляд с листов бумаги на нее. Наверное, он тоже должен испугаться, но вместо этого он просто продолжает смотреть на нее. Лицо немного бледное, черные маленькие веснушки крапинками рассыпаны под глазами и на косточке носа, радужки черные, подобные волосам и самому этому месту. Белая большая рубашка засучена до локтей немного неряшливо, она точно мягкая, а множество складок явно никогда не убрать, да и без них это будет уже не то. Черные брюки своими стрелками на контрасте. Девушка хмурит брови, когда достаточно долго в тишине смотрит на него. Кладет ручку на стол, но не смотрит куда именно, оставляя взгляд на месте. – Как ты..? – она спрашивает, и ее нежный голос остается здесь, никуда не уходит, как прошлый шорох, исчезавший в пустоту. – Ты не должен быть здесь, – повторяет и складка меж бровей совсем немного уходит. Она явно выглядит задумчивой и не понимающей. – Не знаю, – свой голос слышать не привычно, находясь в тёмной тишине. Сколько он здесь находится? Вроде бы всего несколько минут – одну или две – но кажется вечностью. Если здесь вообще есть понятие времени. – Как…? – воздух в пустоту, хмурость усиливается, но потом она качает головой, стряхивая вопрос. – Ладно, – девушка возвращает корпус прямо, но не выглядит больше такой расслабленной. – Иди просто дальше, дух, – ее глаза смотрят на листы, а рука медленно берет ручку обратно, начиная постепенно писать дальше. Наверное, он должен уйти. Не мешать ей, видя все эти дела. Наверное, он должен хотеть спросить кто она, что это за место и как отсюда выбраться, потому что, наверное, он и правда «не должен быть здесь». – Я не знаю куда, – вместо всех слов спокойно говорит. Собственный голос кажется уставшим, хоть таковым и не является. Все это заморожено. Девушка перестает писать, услышав слова. Рука зависает над бумагой, оторвавшись на некоторые расстояние от нее. Она кажется застывшей. – Как ты сюда попал? – спрашивает тише, чем раньше и кажется настороженной. Хороший вопрос, но Лололошка не сможет на него ответить. Последнее, что он помнит, это боль в груди, которая медленно расползается и затапливает, не давая шанса вдохнуть. Как быстро спина вместо воздуха начинает чувствовать жесткую землю, явно больно ударяясь о нее. Как слышит крик, полный боли, разрезающий ветер, произносящий его имя. Кто кричал?.. Он не помнит. – Я не знаю, – после некоторого времени произносит это. Девушка плавно кладет ручку на стол и разворачивается к нему. В ее глазах что-то, что ему явно не понять, что-то более великое и сложное для простого понимания. – Помню только боль и крик, который стих, стоило только открыть глаза здесь, – ее выражение не меняется. – Как тебя зовут? – в ее голосе нет враждебности или страха. Можно даже подумать, что вместо ничего, там слышится беспокойство. Но, скорее, это просто иллюзия мозга, который не привык существовать без эмоций. – Лололошка, – отвечает, ясно помня это. Он также помнит, что на нем сейчас белая толстовка, а на шее клетчатый шарф, темно-синие джинсы с бирюзовыми цепями от передних до задних карманов. Вероятно, кто-то когда-то мог назвать его вид странным и старым, и одежда могла приковывать неопределённые взгляды к себе. – Что ж, Лололошка, ты очень странный, – она слегка фыркает, позволяя подобию улыбки появиться на губах. Он не требует от нее имени. Он не требует объяснений. Просто все также останется в том же замороженном состоянии пустоты. Но от ее последних слов оковы тишины, приглашающие звуки, прячущие чувства, словно немного ослабевают. Она выглядит намного более расслабленной, пока берет ручку в руку. – Ну, садись, что ли, – говорит, указывая кончиком ручки напротив стола. Наверное, он должен был задаться вопросом откуда и когда там появился стул; был ли он там всегда, стоя во тьме или же оказался после ее жеста. Наверное, он должен был засомневаться в реальности и действительности всего этого. Но он просто начинает идти в его сторону и садится на дерево, откидываясь на спинку. Лололошка замечает, что начинает слышать звон, как ручка бегает по бумаге, такой тихий шелест, которого не было раньше, некоторое время назад. – Меня не часто навещают, – она пишет и начинает говорить, пока он смотрит на создаваемый текст. – Не так, – ее волосы снова падают на стол. – Да, тут много народу, но они все проходят дальше, – пауза. – Они должны проходить дальше. Наверное, он должен спросить кто здесь проходит и куда дальше, если дальше – одна и та же пустота, которая не рассеивается. Есть ли здесь вообще направление куда-либо?.. Но он просто переводит взгляд на ее руку, которая движется в печатном танце, а потом на ее сосредоточенные опущенные на бумагу глаза. – Меня, на самом деле, никогда не навещают, – она коротко усмехается, а губы слегка улыбаются. – Не думала, что это возможно, – девушка откладывает исписанный лист и берет сбоку новый, удобно располагая перед собой. Шорох разносится по месту. – Почему? – Потому что не должны, – она не кажется обидевшейся, а скорее уверенной. Словно это именно то, что всегда было и должно быть. – Но вот здесь ты, – не обвиняет. Голос спокойный, держащий под контролем. Появляется желание извиниться. Наверное, Лололошка нарушил что-то очень важное правило, которое всегда существовало целым. Он не должен быть здесь. Особенно разговаривать с ней. – Хотя… – она тянет слово, дописывая абзац, думая о двух вещах сразу. – Мне даже не нужно будет приходить, чтобы на кого-то посмотреть. Это всегда так непривычно, даже спустя такое количество лет, – она легко улыбается и делает вдох, где выдох слышен через короткое расстояние. Наверное, он должен насторожиться от того, что девушка упомянула «такое количество лет», явно имея в виду многие годы, которые не по силам Лололошки. – Но так же я не против посидеть тут, – она продолжает. – Здесь… тихо, пусто, спокойно. Вдали от этих всех просьб и жалоб, – она недовольно хмурится, словно ей и правда неприятны эти вещи. – Здесь ничего нет, – говорит он, вспоминая немного раньше, когда только проснулся. – Да, в этом и прелесть, – она усмехается. Кажется, девушка действительно довольна окутывающей пустотой, держа ручку в руке и бумагу перед собой. Она здесь уместна. Он не особо ее понимает, но решает не спрашивать. Если это комфортное место, то он точно не может этого осуждать. Она вдруг перестаёт писать и хмурится. Переводит взгляд на него и смотрит. В ее глазах сомнение, а по лицу видно, что она о чем-то думает, словно что-то услышала и сомневается в этом. Девушка медленно откладывает ручку на стол, опускает ногу из-под себя и встаёт на ноги, опираясь руками на стол. – Знаешь, ты очень странный, – она выпрямляется, ее руки опускаются без напряжения. – Потому что я позволю тебе уйти, – говорит серьезно и выглядят сама не понимающей своего решения или сомневающейся в нем. Наверное, он должен спросить что она имеет в виду. Наверное, он должен смутиться от количества уверенности в ее словах. Но он встает на ноги вместе с ней и молча смотрит в глаза, которые не сливаются с пустотой вокруг, хоть и так похожи. Девушка разворачивается спиной и жестом показывает идти за ней. Лололошка спокойно начинает идти и выравнивается, чтобы оказаться на одном уровне. Спустя несколько шагов она останавливается перед дверью, которая появилась также, как и стул напротив ее стола, а может, она всегда была здесь. Наверное, Лололошка должен спросить куда ведет эта дверь и зачем они сейчас здесь. Но он молчит. Все также молчит. И смотрит на нее. – Если ты не вернешься, то будет хорошо, – девушка поворачивает к нему голову и говорит спокойно. – Но если мы снова встретимся, то я не стану возражать, – слова пропитаны уверенностью. Она показывает рукой на дверь, предлагая войти. Или выйти. Он смотрит на дверь из тёмного дуба, похожего на стол. И делает шаг в ее сторону, чтобы оказаться совсем рядом. – Спасибо, – не зная за что, благодарит, и тянет руку к ручке. Ответа нет, как и девушки позади. Она не провожает его, вероятно, вернувшись к тексту на бумаге. Или она просто скрыта в темноте, сквозь которую ничего не видно. Лололошка открывает дверь и шагает. Сделав вздох, он понимает, что спина лежит на траве, а перед закрытыми глазами тусклый свет чего-то, пока аромат травы проникает в легкие. Лололошка не успевает открыть глаза, чтобы посмотреть или даже сесть; его обнимают руки за плечи, слышится всхлип выше. Лололошка чувствует у себя на плече влагу, наверное, от слез, и дрожь в обнимающих руках. – Мы думали, что ты не вернешься к нам, – тихий шепот сорванного голоса шепчет на ухо. ____________________ Темнота перед глазами снова затапливает сознание, но звука яростных волн никак не слышно, как и чего-либо другого. Он открывает глаза. Уже знакомая темнота и воздух без запаха не удивляют. Лололошка садится, замечая, что все также, как и тогда. Он встаёт и начинает идти прямо, помня, что через некоторое время, которое кажется не идет здесь и не существует, увидит девушку, склонившуюся над бумагами. А может, она не пишет и не наклоняется над столом, занимаясь чем-то другим; может, она будет скрыта в пустоте и не покажется на этот раз. Ноги снова привычно двигаются по полу, который не видно, лишь только ощущается. А звук от шагов все также прячется. Наверное, ему стоит задуматься, что то – была одноразовая акция встречи. Но он продолжает идти. Все также, ясно вспоминая, как было в прошлый раз. И через время замечает вдалеке ее. Девушка сидит за столом, в том же наряде, но крутит в руке ручку, явно не замечая его; ручка в руках парит под пальцами, кружась подобно карусели. Наверное, ему стоит задуматься, что он увидел ее намного раньше, чем тогда, и что ему не пришлось стоять перед закрытой дверью. Лололошка также подходит сбоку, останавливаясь на том же расстоянии. Девушка докручивает ручку и останавливается, замирая. Она не дёргается в сторону, не пугается, а просто говорит: – Привет, – словно ждала его. Словно оставила дверь открытой, если он все-таки придет. – Присаживайся, – кивает ручкой на кресло напротив, которое появилось в поле зрения. Или оно также было там, но Лололошка его просто не заметил. Он проходит и садится также напротив. – На этот раз не было крика, – говорит он. Голос более привычный, более свой. Девушка поднимает на него взгляд, который выражает лёгкую заинтересованность, и слегка улыбается. – Я проснулся в тишине. Помню только крепкую хватку на плечах и боль в голове. Наверное, ему стоит задуматься, почему он просто так начинает об этом говорить. Но в прошлый раз она сама начала разговор, говоря о себе. Что ее не навещают. Должно быть, здесь скучно. Пусто. Быть одному – достаточно сложно. Лололошка просто хочет с ней поговорить. Это не из жалости, а скорее из-за понимания этого чувства. – Ты был один на этот раз? – спрашивает она, подпирая голову одной рукой, пока в другой держит ручку; волосы также стекают вниз. В ее словах нет осуждения или чего-то еще, просто вопрос. – Да, наверное. Я был… – он хмурится и пытается вспомнить. – Мы разделились, а потом они нашли меня и… – он определённо смотрит на нее, пока губы девушки поднимаются в лёгкой улыбке. – Ты будешь в порядке, – говорит с уверенностью, которую Лололошка хотел бы иметь в своем голосе и в мыслях. Но у него лишь только вопросы и неуверенность. Ощущение скованности остается лёгким напоминанием. Ему кажется, что он может слышать все, даже собственные дыхание. Взглянув на руки снова, он заметил, что они находятся под большим светом, чем в прошлый раз, как и все остальное тело тоже, он уже может видеть себя, хоть и не полностью и не как девушку напротив. Голова меньше находится в тумане, а мысли боязливо, но все же выходят из нор, начиная бегать по сторонам мозга. Лололошка не знает зачем он здесь. Не знает, как дальше продолжить разговор и нужно ли вообще. Кажется, этой темноте не нужно много слов, чувств или чего-то еще, она сама по себе совершенна. – Ты сам начал говорить, – замечает она и улыбается чуть шире, наклоняя голову, отчего волосы меняют угол падения. – Почему? Наверное, он должен был сказать что-то, что объяснило бы и ему самому. Причину, по которой он не боится, по которой хочет продолжить говорить с ней, хоть и не знает. Потому что– – Я не знаю, – отвечает. Потому что он не знает почему. Хоть от девушки не исходит опасности или угрозы, но это также может быть и воздействием места, которое притупляет все, даже чувства, он не может сказать причину и ответить на этот вопрос. – Ты странный, – она отвечает через время. Голос кажется легким и не негативным, в тоне слышится лёгкая улыбка. Она сидит также и смотрит на него. А потом садится прямо, опуская руку, на которой лежала голова, и ручка снова начинает танцевать на бумаге. – Я видела многих. Они обычно смотрят на меня со страхом, – она говорит со взглядом в текст, но кажется, словно эти слова, которые она говорит, не приносят много хорошего; взгляд более… пустой. – Редко, когда смотрят, словно ждали. Но все они – проходят мимо. Никто не задерживается. И никто не приходит сам, – она пожимает плечами, заканчивая текст на листке, убирая его и кладя перед собой новый. – Иногда мне кажется, что я нахожусь в окутывающем одиночестве. Даже если стою в толпе, – не зная почему, он говорит искренне, откапывая знакомое чувство в глубине души, признаваясь и ей, и самому себе. Девушка перестает писать. Наверное, ему не стоило говорить это. Лучше было бы просто промолчать. Но хочется рассказать ей, хочется… помочь? Лололошка не знает зачем и почему, но не хочет скрывать что-то от нее. Эта темнота словно гарантирует, что ничего от сюда не уйдет. То, что здесь, остается только здесь. – У тебя также? – тихо спрашивает он, поднимая брови. Она молчит некоторое время, держа ручку на месте. Она кажется задумчивой и сомневающейся в том, чтобы сказать это. Складка между бровями натягивается, а черные веснушки кажутся более тёмными, чем обычно. – Не так сильно, как у вас, но, возможно, могу сказать, что да, – она начинает снова писать. Наверное, ему должно стать напряжённо. Но он просто сидит дальше, в тишине чувств, довольствуясь компанией. Словно встречается со старым другом, хоть и видит ее второй раз. Они больше не говорят. Девушка заканчивает писать второй лист с момента его прихода, пока звук ручки о бумагу – единственное что говорит в этом месте. Она также встает с места, он следом за ней, она поворачивается и идет прямо, он следует за ней. Они подходят к той же двери, которая не сливается в пустоте, но очень уместно выглядит здесь. – Так понимаю, до встречи? – Лололошка не понимает кто это говорит, не слышит ни подтверждения, ни отрицания, когда поворачивает ручку и открывает дверь в никуда, а потом шагает. Пустота остается сзади. Он явно не услышит уже, как стул слегка скрипнул от тяжести, а ручка снова начала что-то писать о бумагу, но потом остановилась от мыслей пишущего. Лололошка открывает тяжело глаза и видит, что сидит на крыше, прислонившись спиной к кирпичу, пока ноги согнуты; справа от него сидит знакомый парень, Джек, держит руку у него на пульсе у запястья. – О, слава богам, ты очнулся, – он поворачивается к нему с явным беспокойством, но лёгким расслаблением, заметив, что парень напротив теперь пришел в себя. – Не знаю откуда, но после того, как тебя вырубили, выбежали псы, которые прогнали Воронов прочь. – Псы? – голос тихий и хриплый, Лололошка замечает, как болит спина и плечи в особенности, когда решил немного удобней сесть. – Да, черные, как пустота, они рычали на них, отчего те убежали в страхе, словно гончьи пришли, – он усмехается. – Давай, вставай, в штабе тебя подлатаем, – он помогает Лололошке подняться. ____________________ Снова пустота. Интересно, он оказывается здесь сразу с открытыми глазами или закрытыми? Он моргает. Маленькие точки цветного шума не меняются. Кружатся в своем ритме, не показывая образы, словно начаты с чистого листа. Вздохнув, слышит шум воздуха, проходящего через нос в легкие и чуть тише такой же выдох. Маленькая деталь, но в этой пустой тишине она ярко выражается. Наверное, ему стоит уже подняться и пойти прямо. К той, которую все еще не знает. Девушка составляет приятную компанию; с ней интересно разговаривать, даже если Лололошка в основном слушает. В ее словах звучит опыт, а фраза о годах звучит весомо, словно она правда много что видела. Полежав некоторые время, просто приходя в себя, он-таки садится. Проводит руками по лицу, недолгого задерживаясь ладонями на закрытых глазах. Он разговаривает с тем, кого не знает. Сам идет туда, куда не знает. Просыпается здесь, помня лишь отголоски последнего. Наверное, ему стоит пересмотреть свои действия. А пока Лололошка встает и начинает идти, где вскоре снова замечает девушку за столом. У белой мягкой рубашки закатан только правый рукав, у пишущей руки. Подходя, он замечает, что пустой ручки больше нет на столе, как и части бумаг, которые заменились на свежие, новые, пустые. на левую руку упирается голова. Он не может прочитать язык, но он кажется ему очень красивым. Завёрнутые в круги линии у заглавных букв расползаются волнами по бумаге, мягкие и строгие линии иногда накладываются друг на друга, не повторяясь. Девушка не смотрит и не говорит с ним. Но Лололошка сам замечает чуть отодвинутый как обычно стул напротив и идет к нему. Наверное, он должен что-то заметить, например, стоящий стул, который раньше появлялся только после ее слов, а сейчас он сам ожидающе показывается. Они молчат, слушая шорох ручки, который одиноко разбавляет тишину, что обнимает. Словно темнота больше не кажется угрожающей, сжимающей и забирающей все привычное. Становясь более дружелюбной и принимающей в свой мир. – Я видела слабых созданий, – девушка начинает тихо говорить, и шелест о бумагу становится менее быстрым. – Тех, которые не могут больше ходить, получив ранения. Тех, кто в своей же голове запутались о нити и не смогли выбраться, впадая в безумие, – ее голос спокойно расходится на воздухе, пока сосредоточенные глаза смотрят в бумагу. – И также видела сильных. Тех, которое даже на последнем вздохе идут до своей цели. И которые, не понимая себя, продолжают борьбу. Темнота не отвечает, она даже не меняется, оставаясь в своем совершенстве, вовсе не пугаясь подобных слов. Наверное, у него сейчас должны пробежать мурашки по коже. Но он сам видел и тех, и тех; память подсказывает образами, силуэтами. Кажется, словно слышны голоса далеко в голове, зовущие вперед для сражений, и мольбы остаться на месте. Лололошка молчит. Он надеется, что она не воспримет это, как оскорбление. Но, кажется, что девушка читает его лучше теней, ходящих в окнах по ночам, продолжая писать свой текст, который он не может прочитать. – Я был среди многих, включая тех, о ком ты говоришь, – говорит он через время. Его память снова закрывает двери с тихим стуком, не показывая больше ничего, что могло бы всплыть дальше. Он ожидает вопроса «А кто ты из них?». Но слова не появляются ни сейчас, ни позже. Вероятно, Лололошка снова бы замолчал, обсуждая этот вопрос со своими мыслями, взвешивая поступки, которых не помнит. Или ответил бы, что не знает. Девушка продолжает писать, сменяя иногда листы на чистые. Он смотрит на аккуратные слова без зачеркиваний, пропитанных силой и уверенностью в своей правильности. Наверное, если он увидит этот текст, то вспомнит, что видел его раньше. Он хочет спросить что это за язык и какой смысл лежит в этих буквах, почему она так много и постоянно пишет, не отрываясь от чернил с бумагой и куда пошли прошлые тексты. Но молчит. Лололошка через время сам встает с места, не отрывая взгляда от текста. Может, сами буквы пропитаны этой темнотой, которая притягивает; может, она нитями сейчас вонзается в бумагу, отчего слова кажутся более выше понимания. Наверное, ему пока прекратить смотреть на слова. Он начинает медленно идти за нее в сторону двери, не останавливаясь около девушки. Темнота спокойна, в ней нет напряжения, нет не договорённости или обиды. Наверное, он должен забеспокоиться, что начинает понимать темноту. Наверное, он должен забеспокоиться, что сейчас видит перед собой ту самую дверь на выход. Или вход. Рука ложится на ручку, нога шагает вперед. Девушка вздыхает, и звук закрытия двери опережают малое падение ручки о стол. ____________________ Солнце светит в окна, заглядывая своим любопытством через витражи церкви. Разные кусочки света от цветного стекла растекаются по полу и стенам; разукрашивают цветные фрески, придавая им больше яркости и загадочности. Двое парней и девушка проходят через большие деревянные двери, скрип которых разносятся по помещению эхом. Пустота звука разбавляется шагами – обувь звонко хрустит о грязь на полу. Скамейки рядами смотрят вперед, обращённые лицом к алтарю; их давнее одиночество выдаёт слой лежащей пыли на дереве. О них забыли и оставили, смотрящих вперед, где должны произносится вдохновляющие речи о свете в конце мрака. Лололошка смотрит вперед. Тень привидения в святом одеянии перед глазами возносит руки вверх, обещая сидящим людям мир и благо. Но сейчас здесь никого нет. Он старается не обращать внимания на грусть о забытье. Они немного разделяются, пока он идет впереди, Джек слева у стены смотрит на стойки для свечей с давно потухшим воском, а Тина справа глядит по сторонам у своей части. Лололошка проводит рукой по спинке скамейки, чувствуя слой пыли, прилипающий к пальцам. Наверное, он не должен думать, что на этой спинке когда-то лежали руки в мольбе. Шагая дальше, доходит до алтаря, что стоит на невысокой платформе. Пока команда ушла в комнату слева, чтобы проверить, он остался в главном помещении. Лололошка обходит его, вставая на место громких слов, которых сейчас нет даже эхом. Он видит перед собой закрытую книгу. На обложке ничего нет, кроме тёмного, пустотного бархата, она немая и слепая, скрывает все внутри себя. Он проводит пальцами по корешку, чувствуя силу и что-то отдалённо знакомое, словно старая беседа далеко в памяти; спокойствие и тишина прикасаются к нему в ответ. Проведя рукой к другому краю, он рискует открыть эту книгу, чтобы посмотреть. Наверное, лучше было, если он ушел в комнату, которая находится в стене. В книге аккуратный почерк бросает вызов своей грацией, где некоторые линии заходят друг на друга, а заглавные буквы заворачиваются на концах в круги. Он смотрит на буквы. Переворачивает страницу за страницей, на которых разные предложения, состоящие на одном из языков. И этот язык Лололошка видел. В шорохе бумаг не замечает появления рядом друзей, где Джек подходит за плечо, заглядывая в текст. – О, древние слова, – говорит он, отчего Лололошка от неожиданности дергается. – Не думал, что встречу наяву их, – присвистывает и кажется поистине удивлённым. – Ты знаешь этот язык? – Лололошка не отводит глаз от текста, переворачивая страницы толстой книги. – Не так, чтобы читать, – он отходит, становясь рядом, но больше не смотрит на книгу. – Я изучал в академии виды языков и к кому они относятся. Конкретно этот принадлежит Гекаде, – пожимает плечами и идет вперед, становясь перед алтарём, уходя с платформы, чтобы было место для хождения из стороны в сторону при рассказе – его нервная привычка. Свет мелькает в витражах, проносясь мимо мгновением, словно кто-то пробежал мимо. Вероятно, это просто тучи. Цветные стекла сложены в картины, где люди стоят на коленях перед кем-то, кто не показывается на окнах. Их лица выражают мольбу, отчаяние. У женщин на одной стороне церкви повязаны платки на волосах, а руки сложены вместе, головы повёрнуты вверх, смотря на божество; еще чуть-чуть и стекло может заплакать от наполняемых эмоций. Мужчины на другой стороне склоняют головы, выражая отчаяние в последнем своем выдохе, стоя в расслабленном, последнем, состоянии. – Она Божество смерти, – Джек также обращает внимание на витражи, но всего на секунды, после чего возвращает взгляд на книгу, – в греческой мифологии является властительницей мрака, богиней ночи. Темнота, которая существует, не нуждаясь в зависимости от чего-либо. Она принимает в свой мир, в последние разы не обжигая своей пустотой, просто находясь рядом. Прячет за своим туманом вещи, которые то ли появляются, то ли просто показываются, если на них указать. Лололошка пропускает вдох, когда это слышит. Перед его глазами появляется образ девушки в пустоте, которая вначале испугалась его, а сейчас оставляет дверь открытой; которая первая начала диалог, а после проводила к двери, позволив уйти. – Меня, на самом деле, никогда не навещают. Не думала, что это возможно. – Почему? – Потому что не должны. Никто не должен навещать богиню смерти. Все проходят мимо нее, растворяясь в темноте, приходя с конца и возвращаясь в начало. Никто не должен видеть и разговаривать с ней, наблюдая за словами, которые остаются на бумаге чёрными чернилами. Никто не должен был видеть черные веснушки, подобных звёздам, и волосы, как тёмные реки. Никто не уходит от смерти. Он не слышит дальше слова в церкви, как они разносятся, пока Джек углубляется в мифологию, расхаживая в стороны, хрустя грязью под подошвой. Он слышит лёгкий шорох обуви, шагающей по пустоте. И звон кончика ручки. Чувствует притуплённые эмоции, которые протекают в спокойной реке без сопротивления. Дверь в церковь открывается взрывом, разнося треск по помещению. Пыль с ближайших скамеек улетела ударной волной ветра вперед, поднимаясь в воздух. Дым начинает клубиться у входа шарами серости. В комнату заходит один, а следом еще двое; за ними тянется шлейф дыма, который цепляется за форму – прочная ткань, плащи шатаются от сопротивления воздуха, а на лицах знакомые маски. Трое у алтаря поднимают головы, понимая, что их застали без формы, увидев гражданские лица, отчего будут очень большие проблемы. Их замешательство и ступор только на руку тем, кто ворвались, ведь впереди идущий держит что-то в руке, пока идет с качанием плеч. – Не волнуйтесь, – он останавливается, а в голосе слышна недобрая улыбка, – я сделаю это быстро. Следующее, что видно, – он кидает в алтарь что-то круглое. Устройство соприкасается с деревом и взрывается мощным кубом дыма. Короткий крик и звонкий шум, который потом растекается по церкви, оседая вместе с серостью. ____________________ Наверное, пережив много боли, начинаешь к ней привыкать. Чувствовать одно и то же на разных частях тела должно уже просто надоедать. Назойливость и тавтология – просто скучно. Но он вдыхает, снова не ощущая воздуха. Фантомная колючая боль везде, по всему телу, укачивается спокойствием пустоты. Лололошка сейчас благодарен, что в этом месте чувства притупляются, а воспоминания не такие чёткие, чтобы сейчас кричать. Первые секунды все еще ощущается что было раньше, помнится причина. А потом ты попадаешь в пустоту, в которой ничего нет. Хотя, слово «ничего» явно некорректное. Он открывает глаза, успокоив сердце, которое не так уж сильно этому сопротивлялось, став ровным со вторым вздохом. Сразу же видит ее. Девушка стоит рядом, с ее опущенной головы падают вниз волосы, которые кончиками теряются в пустоте. Рубашка рукавами оставлена на локтях, так привычно собирая складки выше. Она смотрит на него, и взгляд ее выражает намного больше, чем может понять человек, чем может понять кто-либо другой. Наверное, она переживает или заинтересована в том, что видит напротив себя сейчас. – Здравствуй, Гекада, – он тихо говорит, оставаясь спиной на поверхности. Его голос остается словно только здесь, не уходя никуда, оседая только между ними. – Привет, Лололошка, – она отвечает своим обычным тоном. Им не нужно слов, чтобы понять: Они знают друг друга. Девушка, которая сидела в компании слов, не любящая мольбы о помощи; которая видела многих – как сильных так и слабых; которая может позволить уйти. Она не осуждает и не заставляет что-либо делать, просто получая то, что получает сейчас. Она богиня, от рук которых появляются слова на бумаге и от которых уходят жизни. Гекада смотрит на него. В ней нет жестокости, нет отвращения. Возможно, если предложить, то она сейчас даже легко улыбается, смотря на того, с кем впервые разговаривала в темноте. Странное создание, которое просто появилось из ниоткуда, помешав закончить предложение чернилами, сейчас лежит на полу, где она позволяет. С кем она проводила хоть немного, но все-таки долю своего времени. Он дал ей новую порцию мыслей, которую она с удовольствием разбирала в перерывах между бумагами и их стопками, относя их в библиотеку. И в том же месте задерживаясь, чтобы найти информацию о нем. О том, кто может попасть в ее мир; о том, кого может пустить темнота и позволить подойти так близко к богине. Они знают друг друга. И вопросы, которые укутала темнота в первые разы здесь, уснули вместе с нерешительностью. Они больше не вертятся, норовясь сорваться с языка, пребывая в тихой реке, что несет своим ритмом куда-то в даль, куда-то в пустоту. Они идут вперед, где когда-то была дверь, которая через время открылась, где впервые начал слышаться звук, а чувства стали меньше заключёнными. Их шаги разносятся по темноте, а та рада собрать шум под свой халат, чтобы спрятать. Они молчат, но слов и не нужно, чтобы понять. Девушка садится на свое место, он тоже, сразу замечая также отодвинутый стул, как и в прошлые разы. Стол аккуратно завален бумагами, которых стало меньше; на них все тот же язык, своей красотой, непостижимой для простых созданий, отражает смысл, который может понять только богиня смерти. Они молчат еще какое-то время, а потом она переводит взгляд с человека на бумаги и берет ручку, чтобы снова закружить в танце слов, где музыкой будет одинокий шелест. – Меня нет на витражах, поскольку никто, кто мог бы увидеть, не расскажет обо мне, – он бы мог сказать, что в ее голове сквозит давняя тоска, которая уже не болит, а просто напоминает о себе. – А они так боятся испортить, что предпочитают рисовать поклоняющихся, избегая самой сути, – она усмехается. – Эта церковь больше похожа не на место бога, а на места скорби и боли. Люди на стёклах, какими бы цветными и яркими не были, были убиты внутри. Они видели конец и не желали уходить, лишь только за редким случаем поднимая голову в приветствии. Люди, стоящие на коленях, умоляющие, чтобы не забирали их родных из своих сердец, оставляя там сияющее ничто. И эта боль падала цветом на скамейки, где сидели такие же люди, произносящие похожие слова, моля бога пощадить их людей, моля, чтобы они вернулись обратно домой. У этих людей так же стекали слезы, как и у тех, что на стёклах во время дождя, который проходил аккурат по линии глаз. – Я мог бы рассказать, – он произносит тихо. Почему-то хочется, чтобы ее видели настоящей. Не той, которая безжалостно протягивает руку, не давая шанса, смотря холодом в душу, ставя точку в конце истории. Не той, которая приходит только с молнией, также исчезая в сверкнувшем громе вместе с человеком, который больше не вернется. Хочется, чтобы люди знали, что она знает. Она видела многое в их глазах, чтобы спокойно забирать их с собой; слышала многое в речах на трибуне, чтобы без чувств провожать обратно. Гекада тихо беззлобно смеется. Кажется, после того, как Лололошка узнал ее имя, он может видеть ее всю. По крайней мере, то, что она позволяет ему видеть. Если он опустит взгляд, то сможет увидеть всего себя, словно на него также светит пучок света, который проявляется на ней. – Многие не могли рассказать годами, – улыбается, заканчивая абзац. – Они сочтут тебя за сумасшедшего, – видимо, ее это забавляет. Есть что-то поэтичное, что она всегда сидит в темноте и там же остается, даже когда выходит. Это место буквально скрывает ее ото всех, пряча даже мысли, приглушая, чтобы никто не смог узнать. Пока она сама не разрешит. Лёгкая улыбка остается у нее на губах. Девушка кажется совсем не волнуется, что никто ее никто так и не узнает. Проклятие ли это или благословение – быть всегда и везде, но быть никем для людей, среди которых ходишь. Плохо ли это или хорошо – не быть изображённой в храмах, возведённых для нее. А может это просто есть. Без всяких чёрно-белых тонов. Боги могут понять то, что не могут люди. И они явно понимают, что есть середина, которая вполне устраивает как минимум их. Они молчат. И нет более вопросов, которые заперты в сознании дымкой. Темнота полностью отступила от него, даже не касается изнутри, пытаясь что-то скрыть в защите. Он также уходит, оставив последними словами «До встречи» разноситься по темноте, шагая в пропасть за дверью. ____________________ С момента взрыва, ничего не происходит. Он не возвращается в темноту все то время, что вместе с героями истребляет «злодейские логово». Проходят дни, месяцы, годы. Раньше его примерно раз в месяц прижимали так сильно, что он оправлялся в гости. Но после случая в церкви, где они – с божьей помощью – выбираются из-под завалов до своей базы, злодеи стали намного менее активны и инициативны в подобном ключе. Лололошка не видит Гекаду и не может вспомнить ощущение темноты вокруг. Видимо, кто-то из злодеев слышит его мысли, потому что через пару дней ему прилетает стрела на крыше, отчего он падает с края, успев зарядить взаимную. Он чувствует ветер в спине, который своей прохладой успокаивает немного боль в груди. Его глаза закрываются, поскольку понимает, что сейчас ничего не может сделать, а уши постепенно уменьшают звук ветра. ____________________ Он открывает глаза. Сначала появляется лёгкая паника, что они ничего не видит. Лололошка садится и смотрит на свои руки, которые явно видны, как и все тело. Несколько раз вдохнув, он успокаивается, вспоминая это место. Есть ли здесь понятие времени? Он встаёт, опираясь сначала одной рукой на пол, и начинает идти прямо. Память словно ни разу не трогали – он может вспомнить, как шел также раньше, а потом встречал ее. Помнит голос и мягкую вечномятую рубашку, ее улыбку и короткий тихий смех, шорох ручки о бумагу и высокие мысли, которые могут понять не все. Словно это все было просто заморожено в его голове и оставалась не тронутым до момента, пока он снова не почувствовал эту знакомую темноту, которая не выражает никаких эмоций. И все также через несколько шагов замечает ее. У Гекады на столе лежит стопка пустых бумаг, а перед ней написаны лишь две тем самым, знакомым почерком и языком. Она кажется чуть уставшей, пока склонилась головой о руку, находясь полулежа на дереве. Он садится напротив. – Тебя давно не было, – замечает девушка, не отрываясь от текста. – В какой-то степени, я даже рада этому. И они оба знают почему. Лололошка должен умереть, чтобы увидеться с ней, чтобы войти в мир темноты. Его сердце должно прекратить обороты и остановиться, чтобы он смог поговорить с богиней. А потом начинается процесс регенерации и нужно уходить, ведь тогда пора уходить. Богиня смерти не может встречаться среди живых. Они оба знают, что эта встреча стоит жизни. – Этот язык имеет свое название, – она говорит, кладя перед собой третий листок, спокойно и даже лениво забирая его сверху других бумаг. – Конечно, оно не в честь меня, – спокойный голос утопает в темноте. – Это Мирильский. Считается, что Мирил создал библиотеку, в которою заносятся все данные о конце жизни. Она говорит что-то еще, рассказывая об устройстве мире, где живет все время. А Лололошка слушает, иногда вставляя свои реплики, что-то спрашивая, уточняя, или просто озвучивает мысли. Он не боится задавать редкие вопросы, которые могут появиться, и пустота не мешает их, создавая путаницу. Гекада рассказывает много, ее мирная интонация иногда сменяется на более веселую, когда она задевает волнующую ее тему. Это то, что больше никто и никогда не услышит. Он единственный, кто может разговаривать с богиней смерти и спрашивать о том, что интересует. Единственный, кто это вообще знает об этом. И он сможет потом уйти, когда появился дверь; взять ручку и повернуть, сделав шаг. Лололошка просто пошел прямо тогда. Может, пойди он в первый раз в другую сторону, он бы наткнулся на что-то другое или ни на что вовсе. А может, он бы влился в поток других, таких же попавших сюда мимоходцев, а пустота зафиксировала бы его как часть всех, перенаправив в другое начало. Или, поверни он в другую сторону, то все равно бы встретился с ней. Шум закрытия дери мягко распространяется по темноте. Улыбка на ее лице останется еще некоторое время. Пустота не осуждает, она просто находится рядом, как и всегда, она скрывает толпы проходящих мимо созданий, скрывая их горе ото всех, даже от нее, защищая богиню от людских эмоций. ____________________ Лололошка лежит на кровати и смотрит в стеклянный потолок, замечая россыпь звёзд по тёмному небу. Они слегка сияют, создавая созвездия, которые люди назвали. Он может вспомнить веснушки Гекады. Как они также рассыпаны по ее лицу, повторяя окружающую темноту, но никогда не сливаются воедино. Он думает, что эти черные крапинки могли бы украшать церкви, проносясь по стенам, чтобы люди смотрели на них и смотрели на лицо той, которой говорят слова. Думает, что даже на витражах, сквозь самое яркое палящее солнце, их можно было бы увидеть. И то, что он закрывает порой ненадолго глаза, чтобы потом открыть и увидеть звезды, которое стали чуть чётче, когда глаза привыкли к темноте. Они одновременно и похожи на пустоту и совершенно нет. Лололошка лежит на кровати и понимает, что звезды стали непривычны. В основном герои и злодеи работают ночью и некогда взглянуть наверх, некогда увидеть яркие рисунки из крупинок на небе. Но сейчас он смотрит впервые за долгое время. Это кажется знакомым, это и есть знакомо. Но белые звезды на чёрном небе уже не кажутся нормальным глазу. Он закрывает глаза и выдыхает. ____________________ Темнота пустая – и перед глазами, и перед слухом, – перед всем. Она стала настолько постоянной перед глазами, что, очнувшись здесь, не охватывает ничего. Он улыбается. Стул тихо скрипит под весом, приветствуя шорох ручки о бумаги, который позже продолжает рассказать историю в одиночестве звука. Стопки бумаг каждый раз меняются; и на столе перед девушкой, и, он уверен, в библиотеке. Там много рядов с полками, что уходят вдаль пустоты, где не видно конца и начала, там в папках аккуратно сложены жизни, написанные красивым уверенным почерком. – Ты бы хотела писать свои истории? – спрашивает он, в очередной раз наблюдая за танцем ручки. Гекада не дергается, продолжая писать, но выглядит задумчивой, с лёгкой хмуростью у бровей. – Мне хватает и этих. Тут слишком много интересного, – она отвечает. – Порой, тут есть то, что даже я не могу понять, – с ноткой грусти отвечает. Боги уже никогда не будут идти вровень с людьми. Это и не хорошо, и не плохо. Это просто есть. Есть что-то, что могут понять только люди или только боги. Лололошка не знает что именно, но он уверен, что это детали, которые составляют картину без которых сложно понять то или иное решение. Они так и сидят, снова в тёмной тишине, где нет напряжения или желания заполнить словами воздух. Кажется, словно они давние друзья, которые устали и отдыхают вместе. Он встает со стула и желает пойти в сторону двери, но почему-то медлит на секунду, стоя на ногах, как если бы чувствуя изменение. Она поднимает голову и прерывает его мысли: – Извини, я не знаю почему, но это дверь больше не работает. – в ее тоне он слышит сожаление. Он лежал на кровати, окружённый звуками насекомых и шумом веток от ветра за окнами. Смотрел на мирные звезды, которых так давно не встречал. Чувствовал мягкий матрас под спиной и расслабление мышц от нагрузки, которые отдыхали в покое. Не боль. А потом звезды сменились таким же тёмным полотном с закрытием глаз. Ветер перестал шуметь, сменяясь тихим звоном в ушах. Запах травы перестал доносится из приоткрытого рядом окна. Его не убили. Он ушел. Ему требуется время, чтобы осознать фразу, что дверь больше не работает. Что он больше не сможет вернуться в тот мир. Лололошка садится обратно на кресло, не зная, что чувствует. Темнота сглаживает эмоции, но пустое лицо показывает, что их слишком много для одного момента, чтобы всех их разобрать. Гекада смотрит на него с сочувствием, возвращаясь к письму. Он больше не сможет вернуться к друзьям и помогать героям. Не разделит пирог на столе, смотря забавный фильм на диване после тихого дежурства. Не услышит добрые подкалывания и смех на фоне, как и слов поддержки. Не увидит рассветы за панорамным окном, которое так удачно выходило на восходящее солнце, что будило и ослепляло; ему больше не нужно будет от него закрыться одеялом. Сейчас он здесь. И эти воспоминания вместе с ним, их никто не хочет забрать или спрятать, он все также может их просмотреть, как и в первый раз. Словно смотрит фильм. На пустом диване. По крайней мере, Лололошка сделал все, что мог за то время, проведённое в роли героя там. Он остановил одно движение, подавил второе и уничтожил третье – самое опасное и несущее угрозу. Они с командой эффективно работали, хоть и многим жертвовали, – жизнью, например, – но смогли сделать свою работу. Когда ложился спать под звёздами, он понимал, что сделал все. На некоторое время, которое, как надеется, надолго, будет некому творить хаос и разрушать порядки. Он сделал все. Так что сейчас сидит на стуле и вдыхает воздуха в легкие, чтобы начать свой рассказ. – Я мироходец, – девушка отрывает свой взгляд и смотрит на него с готовностью слушать. – Я видел сильных и слабых созданий, шел с ними бок о бок. Слышал сильные слова и молитвы о прощении. Я бывал во стольких мирах, что уже и не помню. Она мягко улыбается. Веснушки кажутся добрыми, как и приподнятые брови. В ее глазах уважение за опыт и благодарность за доверие. Она ценит то, что он говорит. Возможно, она нашла того, кто может попытаться понять ее, ведь также живет многими жизнями. И сейчас слышит подтверждение слов на бумаге, найденных в библиотеке, которые прочитала когда-то, в поисках своих ответов. В первый раз они встретились, и девушка, совсем не знакомая, начала рассказывать о себе. Она говорила вещи, которые были не совсем понятные, как к ней относящиеся. В ее голосе никогда не было угрозы или злости, и часто мелькала доброта с интересом. Она постоянно писала бумаги непонятным языком, который встретился и в другом мире, – как оказалось, живом, в отличие от ее. Он узнал ее имя, и вещи стали складываться в голове. И что сильными могли быть генералы своих армий, которых она забирала своей рукой, вероятно, давая некоторые секунды, чтобы попрощаться с другими, испытывая уважение. И что никто не навещает, ведь после первой встречи никто не уходит с воспоминанием, стирая себя в энергию, переходя дальше через темноту. Они встретились, и она никак не могла понять – как кто-то за все времена смог увидеть что-то в пустоте. И даже не обрыв, а ее саму, найдя дорогу. Она не понимала, как такое вообще возможно, что душа отклонилась ото всех и ходит по ее миру. За все время своего существования были составлены бесчисленное количество папок с самыми разными именами и историями; она сама лично записывала каждое имя. И не узнала его. Он казался ей странным, ведь за столько лет и даже веков, она не могла объяснить, почему разговаривает с кем-то в темноте. И даже почему она продолжает это делать; хотя, вероятно, это настолько ее поразило, что захотелось это узнать и изучить. И вот он начинает говорить о себе. Говорить, что он может ходить по мирам, что объясняет, как он смог прорваться сквозь защиту темноты. Что он видел многое и не осуждает ее, просто наблюдая за текстом. Неверное, правители должны быть жестокими, боги должны бросать острые взгляды, отчего все сами встают на колени. Наверное, у богов нет эмоций, кроме как сверкающих гроз на лице, а их руки не созданы ни для чего, как жестокости. Наверное… Лололошка мог бы с этим поспорить, пока общается с ней. А смех разлетается по пустоте, где ручка отложена в сторону. У них ведь есть время, а пустота не гонит, уже привычно находясь рядом.