***

      Итак, столь долгожданное и обещанное интервью с доктором Джоном Робертсом, ставшим своего рода знаменитостью среди наших постоянных подписчиц после публикации статей о чудесном исцелении смертельно раненного солдата и героического самопожертвования во благо жителей оккупированного бельгисткого городка Химворде. Интересно, удастся ли мне приоткрыть завесу таинства, что окружают этого незаурядного персонажа?       Джон Робертс сидит передо мной за своим рабочим столом. На лице его усталость и я, признаюсь, на миг чувствую укол совести за то, что вынуждаю доктора провести ещё час после завершения смены лишь бы предоставить дорогим читательницам нашего журнала это интервью. Но если я могу договориться даже со своим начальником, то договориться с совестью могу и подавно.       Улыбаюсь своей самой располагающей улыбкой и пытливо всматриваюсь в своего собеседника. Пальцы Джона переплетены и покоятся на небольшой стопочке папок. Длинные, изящные. Легко представить, как они выверенными движениями перебегают по черным и белым клавишам фортепиано, ни разу не издав фальшивой ноты, и с не меньшей точностью орудуют скальпелем, возвращая людей в буквальном смысле с того Света.       — Что ж, Мисс Эйвери, — с легкой улыбкой произносит доктор Робертс. — Что бы вы хотели знать?       «Всё!», - чуть ли не выкрикиваю я, но приходится блюсти правила собеседования. Судя по присылаемым в редакцию письмам, больше всего читательниц, да и меня саму, если уж быть откровенной, интересует личная жизнь доктора: женат или нет? Был ли, разведён? Есть ли невеста? Дети? Но обо всём по-порядку.       — Расскажите, откуда вы? Где родились, выросли? — Задаю самый обыденный вопрос, лежащий на поверхности, чтобы, так сказать, настроить собеседника на нужный лад, как настраивают музыкальный инструмент для лучшего звучания. Прошлое ведь может многое рассказать о человеке в настоящем.       — Боюсь, мисс Эйвери, придётся вам разочароваться, — с мимолётной ухмылкой произносит Джон. — Жизнь моя мало чем примечательна. Родился я в Хартфорде, на юго-востоке Англии в семье хирурга и учительницы музыки…       Улыбаюсь в ответ и киваю. Да-да, одним ответом доктор Робертс практически сводит на нет часть вопросов, что я планировала задать. Но зря радуется, если думает, что сможет по-быстрому от меня избавиться, выставляя свою жизнь скучной и обыденной.       — Профессиональную стезю, значит, выбирали не сами? — интересуюсь я.       Доктор на миг задумывается, сведя кончики пальцев вместе.       — Можно сказать и так, — отвечает он. — Мой дед тоже был врачевателем, но кто именно из семьи основал династию лекарей не возьмусь сказать точно.       — А если бы на вас не давил груз семейных традиций, какое ремесло вы бы для себя выбрали?       Снова задумчивый взгляд. Даже вижу, как в голове его крутятся шестерёнки.       — Всё равно стал бы врачом, — произносит Джон с едва уловимой улыбкой.       — Значит, вы на своём месте, — замечаю я. Стоит отметить, белых халат ему действительно очень к лицу — идеально дополняет образ серьёзного, вдумчивого человека и осветляет его тёмные черты лица. А ещё эта миленькая родинка на шее. Но что-то я отвлеклась.       — Возможно, — кивает Джон, а потом, слегка склонившись в мою сторону, произносит: — Но прежде чем вы возьмётесь описывать, как я самоотверженно возложил всего себя на алтарь служения науке, позвольте сообщить, что хирургом я стал не из-за альтруистических побуждений спасать человеческие жизни.       А вот это действительно становится интересным. Что же тогда заставило его выбрать эту профессию?       — Головоломки, — изрекает Джон, снова удивляя уровнем своей проницательности. — Я рос одиноким и довольно-таки болезненным ребёнком. Играть со сверстниками меня не пускали вплоть до шести лет, а после — очень редко. Да и сам я не сказать, чтобы горел желанием влиться в общество.       Это я заметила. Но о какой болезни говорит доктор? И почему, имея несколько поколений врачевателей в семье, никто не смог помочь ребёнку?       Джон же снова предвосхищает мои мысли и выдаёт ответ:       — Болезнь моя на то время была малоизученной. Каков был её эффект на других детей никто не знал. Лишь немногим позже было доказано, что на самом деле никакой угрозы передачи болезни тактильно, либо воздушно-капельным путём нет, как нет и возможности от неё излечиться. Меня стали вывозить в свет, но характер мой уже сформировался. Общение со сверстниками мне было не так интересно, как чтение книг, либо же решение головоломок. Я рос, наблюдая за отцом, весь смысл жизни которого свелся к решению одной большой задачи — моему исцелению. И вместо того, чтобы провести отпущенное мне время со мной, отец проводил его за книгами и научными журналами. Он засыпал за своим рабочим столом и за ним же просыпался, не прекращая поиски лекарства ни на миг. Ему в итоге удалось найти способ меня вылечить, но делиться подробностями он ни с кем не стал. К тому моменту он окончательно истощил себя физически и морально, сжёг все свои исследования, впал в полнейшее безумие, а вскоре, скончался.       — Мне очень жаль, — всё, что я могу выдавить из себя, узнав о столь горькой трагедии в семье доктора.       — Уже учась в Оксфорде и возобновив по мере возможности исследования отца, я узнал, что болезнь моя была и остаётся неизлечимой. Как отцу удалось меня спасти оставалось загадкой, ответ на которую я и пытался найти. Где та грань между невозможным и возможным? Что её определяет? Одна неправильно функционирующая клетка? Участок ткани? Наличие сопутствующих болезней и травм? Мне очень хотелось знать, почему отец не поделился своей находкой с миром? Ведь какое количество людей можно было бы спасти! Его бы признали врачом века, если не тысячелетия. Но нет, расплатой за мою жизнь стало его забвение.       Слушаю, боясь шелохнуться, сделать вздох, только бы не нарушить столь завораживающее повествование. Но доктор умолкает, устало откидывается на спинку стула и прикрывает веки.       — Доктор Робертс? — осмеливаюсь вклиниться в монолог. — Вам удалось в итоге найти ответ на ваши вопросы?       Джон продолжает сидеть молча, притворяясь спящим. Видимо снова решает, какой ответ дать, чтобы удовлетворить моё любопытство и я отвязалась.       — Удалось, — произносит он и на губах его снова расцветает загадочная улыбка.       Я вся внимание. Мне стоит немыслимых усилий не броситься к Джону и не начать тормошить его.       — Вы верите в Бога, мисс Эйвери? — всё так же с закрытыми глазами, спрашивает доктор Робертс.       Вопрос, как по мне, весьма личный, но и Джон в своём рассказе не скупился на откровения, поэтому будет только справедливо, если и я поделюсь с ним своими мыслями на этот счёт.       — Возможно и хотела бы верить, — признаюсь я, — но жизнь моя заставила во всем и везде полагаться только на себя, нежели на волю Всевышнего.       — Почему же вы считаете, чтобы ниспосланные вам жизненные трудности не Его рук дело? Может быть вас испытывают на веру?       Теперь настаёт мой черёд ухмыляться. Не предполагала, что разговор может обрести такой поворот.       — Равно как Авраама, Ноя и Иисуса? — вспоминаю известные библейские притчи, а после качаю головой. — В таком случае испытание я провалила.       Доктор открывает глаза и изучающе смотрит на меня своими чёрными глазами. Чувствую смущение, будто тело моё сканируют рентгеном и видят его насквозь.       — Отец мой тоже не верил, — сообщает доктор. — Атеизм — явление весьма распространенное среди ученых. Но вот что я вам скажу, мисс Эйвери: каждый врач втайне молится всем мыслимым и немыслимым богам, беря в руки скальпель. И дело здесь не в знаниях, умении, опыте. Всё дело в той самой грани, что предопределяет невозможное. То, что не объяснит ни одна книга, ни один вычислительный прибор, ни самая точная формула в мире. То, что многие бы и назвали роком, судьбой, волей Божьей…       — И по этой самой воле Божьей вы излечились? — пытаюсь вернуть разговор в первичное русло.       — Увы, но нет.       Взгляд доктора переползает с моего лица в пустое пространство.       — По той воле я должен был погибнуть, не достигнув десятилетнего возраста… Сыграла роль воля не Божья, но диаметрально противоположная…       — Вы же не хотите сказать, что продали душу Дьяволу, чтобы выжить, — улыбаюсь я, возможно чересчур снисходительно, но взгляд, коим меня одаривает доктор, мигом сводит на нет желание и дальше шутить.       — Душу продал не я, — серьезно произносит Джон, — а мой отец. Выкупил у чёрта мою жизнь…       Сижу, не зная, как реагировать на услышанное. Кажется, вот сейчас доктор улыбнётся и скажет: «Шутка!», а я от души посмеюсь. Но нет, тон и взгляд его не подразумевают никаких острот. Не может же доктор Робертс - человек науки, сидеть и с серьезным видом вести речь о продаже душ, подразумевая именно буквальный смысл этой фразы?       — Я над вами не смеюсь и не подшучиваю.       Проницательности доктору Робертсу не занимать.       — Допустим, — собираю мысли в кучку и задаю следующий вопрос, стараясь абстрагироваться от текущей темы: — Что же привело вас в Химворде? В Бельгии много других более интересных мест.       — Насчёт интересных мест согласен. Поверите ли мне, если скажу, что привёл меня сюда всё тот же случай?       — Тот, что по воле Божьей либо же по другой? — всё же не удерживаюсь от сарказма.       — Это мне предстоит ещё узнать, — улыбнувшись, отвечает доктор.       — А если по другой? Готовы будете продать собственную душу за спасение чужой? — решаю подыграть и дальше. Всё-таки забавный получится материал для следующей статьи.       — Да, — без обиняков соглашается Джон. — За спасение одной чудесной, яркой, доброй души.       Взгляды наши пересекаются. Только сейчас замечаю, насколько бездонными кажутся его глаза. В них даже не отражается свет. А может это лишь плод моего воображения?       — Надеюсь вам не скоро предстоит распрощаться со своей душой, доктор, — шепчу я. — Будет жаль потерять столь уникального собеседника.       Джон лишь одаривает меня коротким кивком головы.       После всего услышанного, задавать вопросы о дальнейшей личной жизни доктора кажется уже неуместным, а потому искренне благодарю его за интервью и за потраченное время. Робертс мигом вживается в отведённую ему роль, погружаясь в изучение покоящихся на столе папок. Тихо встаю, отворяю дверь и переступаю порог. Оборачиваюсь, чтобы закрыть за собой дверь и бросаю прощальный взгляд на хмурое, сосредоточенное лицо в обрамлении тусклого света.