***

Лиловый запад светлеет горячими углями и вдруг совсем тухнет за завесой дыма. Женя не спеша вдыхает бордовый тугой воздух. Иногда, когда закат багровеет рьяно красным, сумрак скользит по ладоням совсем невинно и тихо, не слышно. Женя растягивает момент до миллиона световых лет, считает множественные вселенные чересчур медленно, перебирает в пальцах рассветы с сожалением тряпичной куклы. Масленица горит пеплом совсем ярко, близко-близко к истоку, и горько-сладко от этого на душе. Пепел уже совсем не метафоричен, просвечивает алыми узорами на локтях, чернеет гематомами. Дуло пистолета двулично, чихает тугими пулями на запад и тянет атмосферу по кусками каждый выстрел. Женя смеется почти истерически, за завесой тьмы совсем не видно чужого распадающегося на пепел и кровь тела. Смерть всегда была несправедливой, она красила губы черной помадой, стеклом била своими худыми пальцами по чужим щекам, целовала швы, гематомы с искренней нежностью, туда же и наносила две тысячи ножевых. Женя жалел Смерть, ведь она совсем не виновата в судьбе, колесо фортуны просто покосилось, и русская рулетка оказалась заряженной, причем Смерть? Пистолет вдруг дрожит. Кругами идет мир в голубых глазах, море муссонами свистит где-то совсем далеко, Женя теряется в пространстве на минуту, вдруг не ощущает время. Смерть глумливо качает головой в наивно строгом жесте, дует пухлые губы и совсем рядом качается на стуле бесконечности. Женя боязливо качает головой в сторону причала, поджимает губы и качается на волнах вдруг очень далеко от берега. В глазах рябит прошлое вперемешку с настоящим, в горле оседает морская соль и горькие метафоры вселенского существа. Женя совсем теряет берега. Рассвет белеет чистым мрамором и глубокой античностью, время опять возобновляет ход и давит на пальцы тяжко, Смерть совсем испаряется за горением яркого пепла в лице солнца. Женя с трудом тянет бирюзовый тугой воздух.