Война никогда не меняется

«Что-то у меня колени трясутся. Надо бы куда-нибудь присесть» Хорошенькое дело — куда-нибудь. В полуразрушенном от длительного неиспользования бомбоубежище пол усеяли дети. Их было так много, что многих приходилось брать на руки. И даже так, седоволосый мальчик по имени Сигизмунд, окружённый со всех сторон легионом детских тел он чувствовал лишь три «о»: отрешённость, опустошение, одиночество. Где-то над головами юнцов гулким эхом отзывались взрывы, а потолок убежища подрагивал от каждого удара. И это несмотря на глубину в сотни метров. То и дело дети сжимали плечи от шума, кто-то вскрикивал, а младенцы на руках рыдали, не в силах заснуть. Все взрослые отправились на войну. Бремя их ответственности, что и раньше не отличалась особой лёгкостью, взвалилось на плечи старших, среди которых был и сам Сигизмунд. Он бродил меж лежащими на полу детьми, а сам на руках держал малыша, заливающегося слезами, но не от отчаянного положения, и даже не от страха, что в нынешних условиях было само по себе удивительным. Он хотел есть. Причём много. ОЧЕНЬ МНОГО. — Прости, — спросил Сигизмунд у девочки с длинной чёрной косой — роскошью в их ситуации, — ты не знаешь, где можно взять еду? Девочка взглянула на него с нескрываемым раздражением. — Ты точно уверен, что он хочет есть? — насупила брови. Её можно понять: речь идёт о стратегических запасах на дальнейшее их выживание в бункере. Так бессмысленно их растрачивать попросту глупо. — Когда он голоден, он сначала кричит, а потом пытается мне откусить пальцы. Или любую другую доступную ему часть меня, — безразлично ответил седоволосый: ему достался самый прожорливый младенец. — Видишь? Действительно: малыш прилагал усилия, чтобы ухватиться парой недавно выросших молочных зубиков ткань белой майки. — Лин-Лин, ну пожалуйста... — теперь голос Сигизмунда пропитался усталостью. А девочка набрала в грудь побольше воздуха, дабы возразить, однако остановилась на полпути и выдохнула. — Иди туда, — она ткнула пальцем свободной руки в сторону Сигизмунда. — Спроси у ребят, что они тебе могут дать. — Спасибо, — он перешагнул через сжавшегося в позу эмбриона ребёнка и побрёл в том направлении, куда указала Лин-Лин. А то, где находились небольшие залежи не самых вкусных, но съедобных продуктов, стало очевидно, когда мальчик заметил охранника, восседающего на этом ящике столь умиротворённо, будто вне стен бомбоубежища не происходили бои, решающие исход жизни бедолаг, застрявших в этом вынужденном для выживания кошмаре. Пост занимала блондинка с осветлёнными золотом кончиками, чьё длинное имя Сигизмунд не запомнил и называл просто Лизкой. Цвета глаз нежны, как цветы: правый — кораллово-розовый, левый — пастельно-голубой, и эти «цветы» покрывала тонкой вуалью белая пелена тумана. — Мне нужно накормить его, — мальчик кивком указал на младенца у себя на руках. — Дай ему что-нибудь перекусить... Пожалуйста, Лиз. Как тяжело выдавливать из себя слова вежливости в столь трудные времена... Но необходимо, считал седовласый, ибо лишь так можно сохранить остатки человечности и не устроить бойню внутри их временного пристанища. Насилия в их жизни и так более чем достаточно. Снаружи. Худой мир лучше доброй ссоры. Особенно когда ссора «доброй» ни за что не станет. В отличие от предыдущей девочки, хранительница священных припасов лишь с любопытством наклонила голову. Лизу назначили на эту, без преувеличения, важную должность, поскольку она сказала, что ей не нужно есть. Поначалу все относились к её словам с подозрением: вдруг обманет? Вдруг будет втихую подъедать, пока ничего в итоге не останется? В действительности же она не ела. Ни разу. Но порой становилась полупрозрачной и делала странные жесты, разговаривала с кем-то. Те, кто пытались в это время украсть еду, впрочем, так или иначе сталкивались с её мастерским подзатыльником, от которого аппетит пропадал на некоторое неопределённое, по некоторым причинам, время. Некоторые даже приходили к ней только ради утоления голода столь специфическим способом. — Ты же не собираешься сам это есть, правда, Муни? — она сократила имя Сигизмунда, потому что оно было слишком длинным и сложным — язык вывернешь. — Конечно нет! — вспылил парнишка. — За кого ты меня принимаешь?! Лиза хихикнула в кулак. — Ладно, так уж и быть, верю, — она привстала с ящика и подняла крышку. Оттуда она вытащила бутылочку с белой смесью. — Только накорми его при мне, — с этими словами она вручила ему ёмкость. — А ещё... Неожиданно Лиза накрыла его ладонь своими двумя руками. — Это тебе небольшой подарок от меня. За вежливость. И заговорчески подмигнула. Сигизмунд посмотрел на открытую ладонь. Конфета. Ярко-красная такая, кругленькая, и наверняка сладкая. Впрочем, это было и не важно: одним ловким движением он положил её в рот, пока никто не видел, и, предварительно, с особыми усилиями оторвав младенца от своей майки, таки смог накормить обжору. И пока тот с аппетитом поглощал смесь из бутылочки, охранница продуктов вдруг громко заговорила: — Не правда, Муни существует! Всё это существует на самом деле! Ну почему, почему вы мне не верите?!! К подобным выходкам Лизы практически все привыкли, пусть и пытались её то и дело осадить. Сигизмунд же считал, что пусть лучше она остаётся не в здравом рассудке, но с хорошим настроением, сходить с ума из-за смерти родителей. Да, ведь и её родители наверняка отправились на войну, а её сёстры, о которых девочка порой упоминала, погибли под обстрелами. Иначе и быть не могло. — Он же существует! Правда существует! Просто он не с вами, он сейчас в совсем другом времени! — выпалила она. Мальчик с недоумением уставился на неё, вопросительно приподняв бровь. О чём это она? — подумал он. Тем временем Лиза неожиданно подтянула его к себе, приобняв за плечо. — Вот когда я доживу до его времени, тогда мы с ним обязательно встретимся полностью. Я рано или поздно повзрослею, а потом, когда война закончится, выйду за него, у нас будет большая семья, и будем мы жить долго и счастливо, и все трудности преодолевать! «Безумие какое-то». Весь этот фиктивный диалог с воображаемыми родителями охранницы их припасов казался полнейшей бессмыслицей, дичайшим абсурдом. Вот только почему-то это всё равно вгоняло Сигизмунда в краску, и тихонько вспыхивал огонёк веры в возможное светлое будущее. И сразу же затухал от порывистого ветра жестокой реальности. — Пусти, пожалуйста, мне надо вернуться, — он позволил себе небольшую дерзость в виде маленького шага назад. Однако его попытка оказалась тщетной, поскольку по убежищу пронёсся громогласный мужской голос: — СЮДА! ВСЕ НЕМЕДЛЕННО СЮДА! — СЮДА, Сюда, сюда!.. — словно эхо прозвучал женский. В помещении началась настоящая суматоха: дети резко вскакивали со своих мест и следовали за голосами,кто-то из малышей начал рыдать, а некоторые не понимали, а что, собственно, происходит. Взрывы, пусть и практически потеряли силу своего звука в балагане, никуда не делись и продолжали напоминать о себе сотрясанием потолка. И вот, когда вокруг двух взрослых столпилась толпа детей, мужчина прочистил горло и заговорил: — Итак, пусть те, чьи фамилия-имя плюс отчество, прозвучит прямо сейчас, ответят и подойдут сюда! Андерсон Уильям? — Есть! — откликнулся паренёк с зелёным ирокезом и подошёл к улыбающейся женщине. — Аю Мэй? — Есть! — следом подошла загорелая девочка с дредами. Так постепенно увеличивалось количество тех детей, что, походу, собирались покинуть убежище. Для службы ли, для убоя ли? — Иванов Сигизмунд Аркадьевич? — Есть, — он хотел было подойти к группе, как женщина, что продолжала улыбаться, сообщила: — Оставь его, он нам не нужен. Седовласого передёрнуло. Он не мог точно сказать, от чего: от самих слов, или от их подачи. Однако ребёнка он вручил ближайшему человеку со свободными руками и присоединился присоединился к остальным названным. Так и набралось достаточное количество людей для неизвестного на данный момент для них задания. Сигизмунд пересёкся взглядом с Лизой. Она стояла поодаль. К сожалению или к счастью, её не взяли. И теперь они прощались взглядами, с ожиданием того, что это навсегда. Они шли цепочкой по коридору до тех пор, пока не добрались до вертикальной лестницы. Сначала полез мужчина, открыл массивный люк, а затем подтянулись все остальные. — Когда мы будем снаружи, постарайтесь не смотреть по сторонам и слушайте, что мы скажем, хорошо? — перед подъёмом объявила женщина, и дети согласились с ней. Вынужденно, конечно. Смотреть по сторонам хотелось ещё да как. Мало того, они желали сорваться с места и побежать по просторам, раскинув руки и визжа от души. Все они уже и не помнили, когда в последний раз видели естественный свет. Да что уж греха таить, Сигизмунд и сам бы не возражал поступить так же, как и остальные ребята. Он, пусть и не поворачивал голову, да боковым зрением наблюдал за пейзажами, что его окружали. А это — очертания полуразрушенных мегаполисов, захваченные растительностью руины, обломки техники и усеянные людскими телами просторы. Неудивительно, что женщина попросила не рассматривать столь, несомненно, захватывающие дух пейзажи. Дрожь в ногах усилилась, давая о себе знать ещё сильнее, чем раньше. Кое-как он удержался в строю и добрался до места назначения без проблем. А то место, где они оказались, выглядело как потрёпанная конура пса — и даже та была бы получше. Теперь ребятня сгруппировалась вокруг их ведущих. — Сейчас нам нужно провести модификацию. Хотя бы один из вас должен выступить первым добровольцем. Есть желающие? Слово «модификация» пугало не своим необычным для детского слуха звучанием — слышали и не раз, таким не удивишь, — а подразумеваемым под ним содержимым, что пугало мальцов гораздо сильнее. И вот, среди всех желающих, доброволец таки нашёлся... — Я, — руку поднял Сигизмунд. Чего ему не хотелось в конкретный миг, так это ждать ещё несколько томительных часов, пока не продемонстрируют итоговый результат на первом добровольце. А так хоть расслабится, отдохнёт. — Отлично, просто замечательно! — с энтузиазмом отозвался мужчина и открыл дверь конуры. — Проходи. Нави, последи пока за детьми. Наконец уже не безымянная женщина, с продолжительной улыбкой на лице, кивнула. Сигизмунд снова дрогнул, но таки последовал за мужчиной, пока что ему не знакомым. — Я Морфей, — произнёс тот, захлопнув дверь, — но не думаю, что тебе обязательно это знать. Сигизмунд оказался заперт наедине с далёким прежде миром. Салоны модификаций предназначались для лиц, достигших возраста так называемого совершеннолетия. Те, что были ниже него, находились в группе риска. Раз потребовалось рискнуть жизнями детей, значит, всё хуже, чем предполагалось изначально. Гораздо хуже. — Ложись сюда. — Морфей хлопнул ладонью по койке. — Операция займёт несколько часов. Не бойся, больно не будет. — Я и не боюсь, — ответил паренек и улёгся туда, куда ему указали. Частичная ложь: он боялся вовсе не боли. Его пугала перспектива неминуемой смерти. — Хорошо, очень хорошо! — мужчина потёр ладони. — Надеюсь, уколов ты тоже не боишься. — Не боюсь, — откликнулся модифицируемый. Пока он таращился на белоснежный потолок, Морфей с мастерской незаметностью ввёл ему препарат через укол. В одно мгновение Сигизмунд перестал чувствовать абсолютно всё: боль, дыхание, пульс... даже видеть и слышать перестал. А в следующее уже очнулся от звона в ушах и приглушенного им же голос Морфея: — Надо же, быстро ты в себя пришёл! Поздравляю, вероятность, что ты выживешь после этого, равняется 95 процентам! Он звучал столь бодро, будто делился о продуктивности рабочего дня, что в каком-то смысле так и было. Сигизмунд потёр затылок, пытаясь заглушить лёгкую тупую боль там, но замер, совершенно позабыл о ней, стоило ему только увидеть свои руки... Тепер пальцы пронизывал неоновый голубой свет, кругами обозначая изгибы суставов. Дальше все проходило до запястья и шло до плеча, доходило до груди, живота, ног, в общем, всего тела. А потом он повернул голову вбок и не поверил, что в зеркале отражается вообще он. Всё те же седые волосы, зато глаза... Тоже неоново-голубые, но зрачки в них как будто пропали — им заменой служили голубые пульсирующие линии того же цвета, что и остальная подсветка. Единственное, что зрачки отражали сердцебиение. По лицу бегали «живые» мимические морщинки. Вот и причина, по которой мальчик не смог разглядеть самого себя: ему почудился в зеркале пожилой мужчина. Шею у основания челюсти же обрамляли символы в такой же палитре. По форме они как прямые углы, с определённым промежутком направлялись к середине тела. Осторожно прикоснулся пальцем — отдало лёгким, приятным теплом. — Там одежда лежит твоя, — махнул головой Морфей куда-то в сторону. Дружелюбие из него почти испарилось. — Быстренько одевайся и проваливай отсюда. Хорошенькое дело: Сигизмунд лишь чудом смог встать на ноги после такого — будто и не отдыхал вовсе. И всё-таки добрёл куда надо. А там — новая одежда: помимо любимой белой майки и тёмно-серых леггинсов, а также изношенных белых кед у него появилась серая куртка с широкими рукавами и высоким воротом, а также пара чёрных свеженьких сапог. С вдохновением он полностью оделся за полторы минуты и уже поспешил покинуть конуру, как мужчина его остановил и вручил часы. — Вот, надень на левую руку. Будет тебе талисманом на удачу. И выдворил из салона. Оставшиеся снаружи дети окружили Сигизмунда, не в силах скрыть изумление от столь внезапной перемены в их товарище по несчастью. А тот не обращал внимание на остальных, надел себе часы спокойно и запрятал под рукав. Для надёжности. За столь продолжительное время длиной в сутки модифицировать удалось лишь троих, помимо самого первого добровольца. Остальные два не покинули пределов конуры: дальнейшая их судьба после этого стала очевидной. Спать хотели многие, Сигизмунд в том числе, но лечь или хотя бы просто присесть было негде. Вот и приходилось либо применять особый навык сна стоя (от чего те, кто его применил, падали прямо на землю), либо мужественно держаться до победного. К счастью, из салона вышел Морфей без третьего ребёнка и сообщил, что на этом всё. Нави утвердительно качнула головой и сказала детям: — Все за мной! И дети, по очереди, но без бывалого порядка и дисциплины, последовали за ней. Сигизмунд замыкал цепочку. Оглянулся: мужчина оставил ещё одного ребёнка для модификации. И как этому Морфею только сил хватало? — По сторонам не смотреть! — обращение женщины словно адресовано лично седовласому пареньку. Тот резко повернул голову, упёрся взглядом в затылок ребенка впереди него. Пока что Сигизмунд не имел ни малейшего понятия, по какому плану действовали взрослые. Чего им надо? Они остановились прямо посреди поля. И там же стояли ряды громоздких капсул. Сигизмунд сглотнул. Неужели они полезут прямо туда? — Не переживайте, — спокойно говорила Нави, — эти капсулы защищены от попадания в них снарядов, вы в безопасности. Её слова нисколько не обнадёживали. В это время женщина вызывала по одному и заводила в капсулы. И вот, настала очередь седовласого. Он встал напротив одной из них, разглядывал металлические стенки и крепления, электронные панели... С каждой секундой его одолевали всё бо́льшие сомнения. — А мы тут... надолго? — спросил тот, указывая пальцем на капсулу. — Не. Задавай. Глупых. Вопросов. — напоследок на лице Нави промелькнула ухмылка, зловещая, как никогда до сих пор, а женщина легонько подтолкнула мальчика вовнутрь. — И жди, пока тебя выпустят. Вновь Сигизмунда отрезали от внешнего мира, заперли с внутренним, со звенящей, пробирающей до мозга костей тишиной. Как страшно. Как жутко. Как... трудно сплести мысли воедино. И дышать... Вокруг темно, только яркий неоново-голубой свет от пальцев исходил. Благодаря ему седовласый нашёл, на что можно опереться в столь тесном пространстве, куда ему вообще голову класть. Полуобморочное состояние отступило, на смену ему пришла прострация. Мысли звучали крайне глухо, и всё, что оставалось делать в этом месте — созерцать металлическую стенку капсулы. Сколько минуло времени с того момента — сказать трудно. Однако дверь наконец-то распахнулась, ослепив отвыкшие от света глаза. «Сюда!..» — тихо звучало где-то вдалеке. Сигизмунд последовал за до боли знакомым голосом. Без колебаний: он верил в надёжность его обладателя. Его окружила ещё большая разруха,чем прежде: силуэт мегаполиса практически исчез, остались лишь высоченные башни; обломки металла и немногочисленные останки давно сгнивших тел покрылись зеленью и цветами. Некоторые обломки парили над землёй. «Что поменялось за время моего отсутствия?» — с замиранием сердца думал Сигизмунд, не в силах отвести взор от завораживающей, но в тоже время до жути пугающей. Он разминал затёкшие суставы, которые, впрочем, сохранились на удивление неплохо. Вот только передохнуть подольше ему не дал тот самый голос, перешедший ни с того ни с сего на крик: «— Беги отсюда! БЫСТРЕЕ!» Он послушал голос. И рванул с места, словно порывистый ветер в грозу. «— Беги, беги отсюда прочь! Пока ещё не поздно, БЕГИ!!» Мимо проносились деревья неведомой породы, цветы всевозможных окрасов, каменные плиты и осколки от былых сооружений. Небо как на холсте, где смешались самые разные цвета. Но Сигизмунд этого не видел. Он несся вперёд. Прочь от оставленных в капсулах детей, о которых он помнил задним числом. Сердце бешено колотилось, в груди сжимались лёгкие. Всё тело молило: остановись. Интуиция твердила: ни за что. «— Скорее сюда! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!!!» Впереди возникло препятствие в форме параллепипедной колонны с диковинными символами на ней. Как только Сигизмунд укрылся за колонной, прогремел красочный взрыв, заполонив своей мелодией всё вокруг. Война никогда не меняется. Победители входят в историю с триумфом. Проигравшие — с позором. Однако это иллюзия. В войне нет победителей или проигравших. Она ведёт лишь к многочисленным смертям и страданиям выживших. Сейчас же расплачиваться за всё будет один-единственный человек. Возможно, последний на всей Земле.