La Bête Humaine et Le Prêtre - Человек-чудовище и Священник

      Квазимодо – монстр и человек, живой и мертвец…       Кто такой Квазимодо?       – Посланник Дьявола, а-то и сам Дьявол во плоти! – ответят многие, однако это не так.       Не верны любые предположения о нем как о нечистой силе, но не стоит забегать вперёд, сперва стоит обратиться к прошлому.       – Это не ребенок, сестра! Это чудовище!       – Кто только мог принести этого Демона в ясли у самой святой обители?!       – Никто не мог! Разве не видите, нет той чистой души, что могла бы сделать это, а значит, он появился сам, прямиком из Ада. И трижды проклят будет тот, кто возьмет себе его и возьмётся его воспитать.       – Да благослови, Господь, душу того несчастного, что сжалится над этим созданием!       Таким был разговор монахинь, случившийся в одно погожее утро на Фоминой неделе, в то самое, в которое решалась судьба Квазимодо.       – Не нам, сестры мои, судить о том, должен ли этот Демон остаться здесь или уйти туда, откуда пришел…       – Не говорите, сестра, об этом. Мы знаем о том, что всем было бы проще, если бы его сожгли. Демону не место у обители святых! ***       Фролло не часто проходил у яслей, но в этот день что-то привело его туда – он просто знал, что ему нужно появиться именно в этом месте и в это время.       Сказать по правде, Клод всегда чувствовал себя неуютно, проходя хоть сколько-нибудь близко от яслей, в которых детей могли оставлять на усыновление, было в этом месте что-то тревожное, слегка отдающее безысходностью, хотя, может быть, этого не ощущал никто кроме него.       Каждый яснее видит в других свои же раны…       Сейчас он подошел ближе к люльке, в которой лежало дитя, окрещенное монахинями монстром. Фролло сам не представлял зачем, он даже не понял, как оказался там…       Женщины замолчали и расступились, позволяя ему встретиться взглядом с плачущим, негромко всхлипывавшим “Демоном”, одними губами передавая, одна другой, послания, будто смея наивно полагать, что Клод мог не слышать последние, сделанные ими замечания.       Остановившись, Фролло обернулся и смерил взглядом каждую из них, давая понять – их намерениям не удалось избежать его внимания, и после взял ребенка на руки. Вот так просто, без молитв и взываний к Всевышнему о защите – он не видел причины бояться, да и, по большому счёту, если думать об этом, ему уже почти нечего было терять.       Кроме того, если бы то был Дьявол, он бы не оказался и не выжил в церкви.       Дитя, оказавшись в надежных руках священника успокоилось, перестало плакать и, даже попыталось изобразить на обезображенном лице что-то в роде улыбки, почувствовав, наконец настоящую безопасность, однако оставило эту идею встретив на себе его хмурый взгляд. Монахини снова зашептались и мысль, заключавшаяся в их речах, провозглашала лишь одно – “Демон выбрал свою жертву.”       Клод знал, о чём они говорят и прекрасно догадывался о том, чего не слышал.       – Я усыновляю это дитя. – произнёс он. – Вам же сёстры, я хотел бы дать лишь один совет: прислушайтесь к заповедям, данным Богом, не думайте о том, чтобы невиновного придать огню, и знайте различье между Дьяволом и человеком.       Фролло завернул новообретенного сына в сутану и ушел, оставляя женщин размышлять сколько им угодно над его словами, зная, что есть те, кому много нужней его внимание.       Сестры обменялись взглядами. ***       Многие давно считали Клода колдуном, ведь алхимия была прерогативой чернокнижников, а люди слышали – в своей келье он проводит свойственные этой науке эксперименты. Им было всё равно, для чего он занимается этим и к каким он выводам приходит. Никто даже не стремился выяснить, что именно он пытался доказать. Теперь же, когда он взял под крыло “чудовище”, лишь сильнее распространялись эти слухи, и о ещё более невероятных вещах, якобы связанных с ним, заговорил Париж. Но Клоду было всё равно, тех кто мыслит узко легко не переубедить, да это и не нужно.       Дрогнуло тогда доброе сердце священника, отнюдь не лишенного сочувствия при всей его холодной, горделивой суровости, поэтому не было у него никакого другого варианта действий – только этот, и никакой иной.       Фролло знал, что у него и без этого дитя жизнь была достаточно нелегкой, ему и без того слишком за многим нужно было следить – на его плечах неизменным грузом лежала работа, работа, что была так далека от того, чтобы её можно было назвать призванием, забота о младшем брате, бывшем ещё совсем младенцем и о содержании имения, ныне почти пустынного и требующего к себе внимания.       Пусть это было так и он не мог ещё ничего изменить, но он ни о чём не жалел, забрав этого ребенка. Ни о чём, кроме, возможно, одного только данного им ему имени.       Квазимодо. Клод назвал сына в честь того дня, в который он был им найден, который, но слышал, порой звали “светлым праздником весны”, однако не о том думали временами другие, слыша это имя – Квозимодо: “почти человек”.       Фролло даже подумать не мог о том, в каком ином значении может оно раскрыться, но это не беспокоило его до той поры, пока не вело к нежелательным последствиям.       Квазимодо попал ему в руки покалеченным и часть его уродств была лишь сгустками запекшейся недавно крови, пусть было и то, что ни было царапинами или ранами, какие для Клода, как для искусного врача, залечить не составило большого труда. Спина была так искривлена, что, вероятно, выправить её сложно было представить чем-то реальным, но Фролло поклялся в том, что сделает всё, что только возможно, чтобы обеспечить достойную жизнь своим родным, поэтому не терял надежды на то, что и это испытание, хоть в малой мере, может быть преодолимо.       Квазимодо поначалу был очень слабым, беззащитным и болезненным, но время шло и всё радикально изменилось – он стал неимоверно сильным, теперь ему было не занимать здоровья и как раз у него, можно было просить защиты.       Клод научил мальчика всему, что знал сам, за исключением учений той самой алхимии, являвшейся только псевдонаукой, как доказала ему практика и дал ему, по возможности, всё, чем никогда не обладал сам. Фролло никогда не выбирал лучшего между Квазимодо и своим младшим братом – они были для него равными, но, если Джин мог находиться на свободе и весь мир стелился к его ногам, Квазимодо создавал свою свободу сам, в стенах собора и его колокольной башни.       Дело звонаря Квазимодо выбрал сам и настоял на нем, невзирая на то, что отец пытался его отговаривать, аргументируя свою точку зрения тем, что такого рода работа не лишена опасности. В этом он был непреклонен, пусть и готов был принять правоту родителя, а Клоду оставалось лишь взять с сына обещание о том, что тот будет осторожен.       Как и любой родитель, Фролло был рад, что его ребенок нашел своё призвание, но тем не менее не мог не беспокоится. Каждый день он поднимался на колокольню по винтовой лестнице и подолгу беседовал с Квазимодо, смотря на Париж с высоты соборных крыш.       Звонарь часто забирался на балки почти под самым потолком, к каким крепится каждый колокол, и читал, расположившись там, приносимые Клодом книги. Порой он приглашал туда и Фролло, но тот отказывался, понимая свою неподготовленность и неспособность к акробатическим трюкам, подобным тем, что выполняет Квазимодо, чтобы занять эту позицию. Иногда он даже, с еле заметной улыбкой и небольшой тревогой в глазах, говорил, что лучше бы ему сделаться горгульей, обратившей взгляд на площадь, чтобы не видеть этих опасных фокусов сына. Квазимодо же не обращал на это большого внимания и, когда он действительно этого хотел, просто улыбался в ответ той самой улыбкой, из-за которой становились меньше заметны шрамы на его лице, и помогал отцу добраться до места назначения - забраться на эту опорную конструкцию, особенно не испытывая его грацию. ***       Горбун Собора Парижской Богоматери – так прозвали Квазимодо, не часто появлявшегося на улицах при свете дня.       При этом “звании”, не видев его в живую, в ряд ли верно представишь Квазимодо, кроме того Фролло удалось добиться того, что, в следствие долгих лет тренировок, тот мог ходить прямо какое-то время и уж тогда его точно было нельзя назвать сгорбленным. В такие моменты широкоплечий звонарь при своём колоссальном росте, пусть и с неизменным горбом над правым плечом, выглядел действительно гордо, становясь почти одного роста с Клодом.       Квазимодо был предан ему и любил его как родного отца, зная – есть узы важнее, чем родство по крови.       Если говорить о том, в любой семье случаются размолвки, семья Фролло не была исключением.       Редко в случае с горбуном доходило до конфликта потому, что он понимал позицию отца и осознавал, что тому не следует перечить, более того Квазимодо часто и сам приходил к тем же выводам, что Фролло, но, когда всё-таки случалась ссора и звонарь оказывался вынужден признать свою вину или неправоту, доходило до крайностей.       Квазимодо легко выходил на эмоции, в отличии от Клода, давно привыкшего скрывать их все под маской холодности и гордости, и был склонен драматизировать, что вело, например, к заявлениям о том, что нет даже собаки, что могла бы служить ему вернее его, от каких Фролло всегда было очень некомфортно, за что звонарю потом приходилось дополнительно извинятся.       Народ же думал по-разному, но это мало волновало что его, что Клода.       Каждому своё.