за дымом в зеркале

Первый день Эрнстманна в Мексике закончился первой же ночью. Получилось так, что колоритом яркой и солнечной страны Джефф в полной мере насладиться не успел — хотя бы потому, что больше не имел возможности находиться под этим самым солнцем.  Справедливости ради, в первую неделю он попробовал разные методы: и толстый слой защитного крема, и одежду, закрывающую с ног до головы. Неприятное жжение как будто бы проникало даже под толстое кожаное пальто. Не то, чтоб Джеффу очень уж хотелось вылезать на улицу в жару, которая, по ощущениям, стояла круглогодично. Однако само понимание того, что его лишили до такой степени доступной вещи, ощутимо злило его. — Я, блядь, не соглашался на роль цыплёнка на гриле. — Так не ходи под солнцем. Он нещаден ко многим. Змеиный бог своей кажущейся неподвижностью, сочетающейся с неуловимым перемещением в пространстве, пугал. Откровенно говоря, Эрнстманн до сих пор не понимал, как существо подобных габаритов вообще может куда-либо незаметно передвинуться. — Замечательно. А каким образом мне тогда работать? — Ты не впервые идешь против первозданного. Почему сомневаешься сейчас? — До недавнего момента мне не требовалось шарахаться по темноте на постоянной основе! — Разве ночь не стала теперь ярче дня? — спросил змей, устраиваясь позади учёного и лениво перебирая когтями его спутанные волосы, — Я слышу их после заката громче, чем на рассвете. — Ты же понимаешь, что над твоим, э-э, храмом открыт ночной бар? Конечно, люди появляются здесь только по ночам! Только вот вся остальная цивилизация расположена в десятках миль отсюда, и для того, чтобы набрать мало-мальски хороший материал, придется ехать минимум в Тихуану! Эрнстманн резко замолчал, очевидно, осознавая только что сказанное. Если он правильно помнил россказни Луи, то тот отбирал добровольцев именно на каком-то из пунктов Тихуаны. Осталось только понадеяться, что на месте не будут задавать никаких вопросов: например, почему недавно погибший ученый рвется на свое прежнее рабочее место. — Да, нужно будет уехать. В этой дыре сверху подходящих кандидатов на исследования не найти, — учёный запрокинул голову, встречаясь взглядом с чужими тускло-светлыми глазами, — надеюсь, за это нам не полагается ритуальное обезглавливание или что-то вроде того? — Ты больше не можешь умереть, — сухо ответил змеиный бог. — Я фигурально выражаюсь. Эрнстманн с усилием оттолкнулся от каменного постамента, на который опирался спиной, и направился к выходу. — Ты ведь знаешь, что я вернусь. Пернатый змей, застыв лежачим изваянием, ничего не произнес в ответ. *** — Джефф, я поражаюсь твоей безрассудности, — устало проговорил Луи, поправляя очки на переносице. Откровенно говоря, очки старшему ученому больше не требовались; посмертие исправило его близорукость лучше коррекционных лазеров. А ещё они были полезны тем, что люди не обращали внимание на вертикальные зрачки глаз. — Уточни пожалуйста ещё раз. Мы поехали в город ради того, чтобы получить доступ к пункту отбора добровольцев. Каким образом мы оказались на задворках, на другом конце города, с двумя обескровленными трупами на руках?! Эрнстманн хохотнул, размашистым движением стирая капли крови с щетины. — Черт подери, Луи! У нас новая жизнь. Необязательно цепляться за старые методы. Старший ученый открыл было рот, чтобы что-то возразить о необходимой осторожности, но в итоге только устало отмахнулся. Эрнстманн был прав — каким бы необъяснимым не казалось их обновленное существование, оно, как ни странно, было реальным. Но Луи не мог воспринимать подаренное бессмертие так же легкомысленно, как его коллега; слишком сильно врезались в его память тянущиеся за ним тени, боль от сотен игл, разрывающих его на части. Им дали новую жизнь не просто так. У змеиного божества имелись определенные планы на их посмертие, и Луи не хотел думать о том, что произойдет, если они не оправдают его ожидания. — Нас фактически больше не существует, Эрнстманн. Мы обязаны быть осторожнее. — Вот именно. Нас не существует. Что-то надрывное послышалось старшему ученому в голосе коллеги, но долго раздумывать над этим не получилось; трескучее старушечье хихиканье перебило их. — Я знаю вас, кулеброс*, — она погрозила мужчинам пальцем, но при этом продолжала широко улыбаться, — я знаю, кто стоит за вами. — Отвали прочь, старая, — Эрнстманн было отвернулся, но старуха с неожиданной для своего хрупкого вида силой схватила его за руку. Улыбка на мгновение превратилась в оскал, и Луи готов был поклясться, что слышал, как женщина зарычала. — Я знаю, кто стоит за вами. Пусть утренняя звезда не забывает о ночном небе. Ученые окружили старуху с обеих сторон. Их опыт в посмертии был не столь обширен, но в этот момент некий инстинкт, о существовании которого они не подозревали, буквально закричал об угрозе, исходящей от изначально непримечательного человека. — Что тебе нужно от нас-с-с? — Джефф не особо обратил внимание на то, что его вопрос прозвучал потревоженным шипением. Женщину же это как будто бы абсолютно не волновало. — В нужде пришли вы. Вам и просить. — Нам нечего просить у вас, — спокойно ответил Луи. Откровенно говоря, происходящее заводило его в ступор. И единственное, что он понимал сейчас, так это то, что они с Джеффом, даже будучи в превосходстве численном, явно находились в заведомо проигрышной ситуации. — Вы затеряны, как гадюки в затопленных норах. Вы не знаете, за кем ходите. — Что ты-то знаешь? — рявкнул Эрнстманн. — Утренняя звезда теряет разум от простого пульке, — вновь захихикала старуха. И, прежде чем ученый успел окликнуть ее, она исчезла. Как будто растворилась в воздухе за то недолгое время, что Джефф тер глаза. — Луи, ты понял из этих бреден хоть что-нибудь? — спросил в итоге Эрнстманн, закидывая в фургон несколько папок с личными делами кандидатов отборного пункта. — Пульке, насколько я помню, это подобие пива у местных, — пожал плечами старший ученый, — перебродивший сок. Довольно популярно в этих местах — наверное, перерабатывают то, из чего не получается перегнать текилу. — Вот как. Покосившись на Джеффа, Луи увидел на его лице именно то, что меньше всего хотел видеть: заговорщическую улыбку и хитрый взгляд. — Как думаешь, успеем до рассвета заглянуть в круглосуточный ларек? *** — Тебе подс-с-сказали. Пернатый змей приблизился к Джеффу со спины, как и всегда. Тот же не шелохнулся; только повернул голову в сторону шелеста чешуи о камень. — О чем Ты?  — От тебя несет дряхлой кош-шатиной. Только поэтому ты принёс это Мне. Когтистая рука потянулась к полупрозрачной бутылке с белесой жидкостью, и Эрнстманн в последний момент успел отставить ее ровно на столько, чтобы змей не смог до нее дотянуться. — Почему именно Тебе? Может быть, я пытаюсь прочувствовать местную атмосферу! У меня не особо вышло познакомиться со страной, в которой мне жить оставшуюся вечность, потому что в первую же ночь из меня сделали змеиного упыря! Джефф успел сделать ровно один глоток до того, как бутылка в его руках разлетелась на осколки. Внешне лицо змеиного бога будто бы не изменилось; но распушенные у головы перья, расправленные кривые крылья и само то, что он нависал над ученым так, точно собирался заглотить его живьем, весьма красноречиво передавало его настрой. — Если желаешь уподобиться бродячим кошкам ночного неба, то и месту их уподобишься. Останешься лишенным ума, глаза застелешь кровью. И все равно будешь прес-с-смыкаться. "Утренняя звезда теряет разум от простого пульке." Очевидно, здравый смысл во всем этом терял и сам Эрнстманн. Иначе не объяснить, почему он, вместо того, чтобы попытаться избежать неминуемого удара, подался навстречу змею, всем телом наваливаясь на его человекоподобную часть, и протолкнул перепачканные пульке пальцы тому в рот. Губы змея окрасились красным в следующую же секунду. Он ничего не сказал, ничего не ответил — просто заглотил руку по кисть и перекусил ее там, где соединялись кости. Джефф понял, что падает, но боли от столкновения с каменным полом так и не почувствовал; холодная чешуя сдавливала его со всех сторон, как тиски. Его же кисть выплюнули ему в лицо, и ощущалось это... странно, мягко говоря. — Не с-с-смей смотреть в сторону от своей верности, — прошипел змеиный бог, сжимая хвост вокруг ученого чуть сильнее, и что-то в теле Эрнстманна хрустнуло, — не забывайся. Тебе суждено сотворить новое солнце. — А что после? — едва слышно прошептал Джефф. Кажется, змей что-то ему сломал — малейшая попытка двинуться отдавалась болью во всем теле. Так что ему оставалось просто лежать, прижимая оторванную кисть к культе. — Разве Ты не выбросишь нас, как использованные вещи, когда получишь свое? Боги редко держат при себе людей. — Вы оставили человеческое, — голос змея стих до вкрадчивого шепота, когда он склонился к Эрнстманну, почти касаясь его носа своим, — в тот миг, когда отдали Мне сердце. Он осторожно обхватил целую руку ученого и приложил к своей груди. Под прохладной чешуйчатой кожей действительно ощущалось сердцебиение. Быстрое, неровное — как будто бы нервное. Джефф сместил руку чуть ниже. И снова почувствовал пульс — в этот раз медленный и размеренный. Именно сейчас, видимо, все восприятие Эрнстманна сконцентрировалось на осязании. И он заметил, что все тело змея пульсировало; в разных ритмах, с разной скоростью. Словно весь он под кожей состоял из живых, бьющихся сердец. — Кто это? — Ты. И твоя луна. И те, кто приходили ко Мне до тебя. — Они... будто живут своей жизнью. — Они и живут. Они отдали свое чувство взамен на Мое знание, ибо достойны были обмена. Как и ты. — Вот как. Джефф провел второй рукой выше — туда, где по всем законам физиологии, должно было биться сердце змеиного бога. И не понял даже, чему удивился сильнее — тому, что ничего не почувствовал под пальцами, кроме тонкого длинного шрама, или тому, что касался этого шрама рукой, которая несколько секунд назад была оторвана от его тела. — Где же Твое? — За дымом черного зеркала**. На лице змея мимолетно промелькнуло нечто, похожее на сожаление. Но переварить этот факт Эрнстманн уже не успел — в его шею впились острыми ядовитыми клыками. *** — Эрнстманн, ты еле живой. Неразумно полагаться просто на то, что ты способен восстанавливаться после серьезных ран. — Я полагаюсь не только на это, Луи. Джефф, откровенно говоря, все еще лежал там, где, по собственным воспоминаниям, и был — на широком постаменте перед подземным алтарем. Спина еще побаливала, однако пошевелиться с некоторым трудом он мог; равно как и контролировать собственные руки и ноги. Это казалось значительным прогрессом, с учетом того, что последнее его воспоминание перед забытьем состояло из красной пелены перед глазами и давящей тяжести змеиного тела. — То, что мы оказались втянуты в какую-то древнюю мифическую заварушку, не значит, что мы не имеем права чуть больше узнать о собственном положении. Ты вот никогда не задумывался, зачем Ему вырывать наши сердца? — Сердце считалось вместилищем души человека в этих местах. Иначе с чего бы их вырезали в таких количествах почти по любым поводам? — Да, но зачем Ему душа человека? Он не нуждается ни в чем из того, что необходимо нам. Джефф хитро усмехнулся, выдержав недолгую паузу. — Ты не думаешь, что он просто компенсирует кое-что, чего не имеет, но чем очень хочет обладать? То, с каким звонким звуком Луи шлепнул ладонью по собственному лбу, наиболее красноречиво выразило мнение старшего ученого.