...

— Это… Из-за меня. Кейтлин шмыгает носом, потирает развод грязи на предплечье — в полицейском участке разрешили только умыться и тщательно помыть руки, но не более. Пока их частями уводят на допросы, она так и сидит големом, воздвигнутом из грязи. И это хорошо, что из неё. Нику, Лоре, Дилану и Максу — это тот, ради которого Лора бегала с пушкой?.. — везёт выродиться из сплошной кровищи. Как едва из мамки. Вот им да, им хреново. А она — терпимо. Рядом сидящий Джейкоб сглатывает в который раз за минуту, суетит заплаканно-красными взглядом по полу, щёлкает суставами пальцев поочерёдно. Чистенький, одетый в свеженькое. Только ступни подстёр о неприглядный лесной рельеф, умыл харю от вонючей жижи и перемотал голень бинтами на скорую руку. Кейтлин поджимает губы, потом, будто от рефлекса ничего не говорить, зевает, растирает тёмные тени с уголка глаза и скашливает. В полицейском участке до приятного громко, шумно — сразу чувствуется, что здесь все живые. И они тоже — охуеть — живые. Она вздыхает тяжело после зевка, позволяет себе сгорбиться и плюхается расслабленно спиной на стену, блаженно прикрывая глаза. Хочется спать. И есть. И, наверное, пить. Со стороны булькает кулер, как усасывая своим звуком в болотину. Нет, пить не хочется. — ..из-за меня… — снова сипло повторяет Джейкоб под боком, скрючиваясь ещё больше, хотя куда бы. Где-то в другой части ослепительно-белого зала полицейских наяривает телефон. Справа — факс печатает шаблоны для протокольчиков. Переговариваются дежурные, все о своём, но можно не утруждать себя и не поднимать веки, чтобы знать, что на пару тонов потише они судачат о группке молодёжи, выбравшихся как из какого-то фильма ужасов. А оно так и есть, к несчастью. — Всё из-за… — как пластинку заедает. — Знаю, — не желая именно сейчас и здесь это обсуждать, всё же отвечает Кейтлин. — Знаю, так что заткнись. Джейкоб дёргается рядом, сдвигает всю скамейку со скрипом, но сейчас продрать глаза Кэйтлин заставит только утробный рык недалеко в кабинетах, и то: скорее не глаза открыть, а рефлекторно дёрнуться за ружьём рядом. Но ружья нет. Есть кулер. Может, она всё же хочет пить? — Нет, ты не… — он заикается, сглатывает, немного стихает на своём месте. — Ты не понимае… Приходится выдохнуть тяжелее. — Именно ты, как настоящий мудак, вывернул из тачки трамблёр, мы застряли на лишние сутки в этом ёбанном лагере, где на нас напали ёбанные оборотни, и мы не смогли уехать, потому что ты торжественно просрал этот самый трамблёр, — чётко, поставленно, но до ужаса бегло чеканит она в ответ. Знает, что пока Джейкоб душу не изольёт в приступе “виноватости”, он не заткнётся. Будет нудить-нудить, а, может, у неё есть пара лишних часов до сна до того, как её позовут на допрос. Лучше закончить его нерешительные блеяния сейчас. Джейкоб замолкает. На приятную пару секунд. — Ты… — умеряется до шёпота, подаётся ближе. — И давно ты… Кейтлин, не открывая глаз, кривит губы, вскидывает будто бы оценивающе брови — аналитические способности Джейкоба она иногда оценивает позорно низко — и выдыхает ещё одним усталым: — Сразу же, как посмотрела под капот. Ещё бы я не поняла, мудила. Джейкоб мудила — неоспоримый факт, но говорит она это без злости. Наверное, привыкает. Как-никак, знает этого недоумка всю свою жизнь, пора бы и смириться, что иногда он исполняет невероятной тупости кульбиты. Этот раз не исключение. Джейкоб стихает ещё на пару блаженно тихих минут. За исключением продолжающего названивать телефона в другом углу офиса, переговоров копов и ещё миллиона звуков, сопровождающих любое скопление людей. Живых людей. С пушками. В центре города. Кейтлин поводит плечами, устраиваясь на бетонной стене поудобнее, и успокаивается окончательно. Всё не так уж и плохо, как ни крути: она в грязи — не в кровище, живая, целая, немного голодная и сонная. Можно сказать, это была очередная ночка с Тиффани по барам и мужикам. Джейкоб снова оживляется — уже ожидаемо. — Ты… рассказала им, да?.. — в голосе сухое отчаяние и неизбежность. Очередной усталый вздох — говорить сейчас она хочет меньше всего, но, похоже, такова жизнь. — Нет, конечно, идиот, — фыркает для наглядности, но, кажется, только потоком воздуха выбивает ресничку, та опадает под глаз, начинает нервирующе щекотить. — П-почему?.. Нет, всё же поспать ей не удастся. Кейтлин фыркает ещё раз, теперь вправду раздражённо, продирает глаза на яркий свет и начинает тереть россыпь осыпавшейся туши, грязи и той самой реснички под глазом. Периферийным зрением ловит — Джейкоб смотрит в упор на её профиль. — Потому что ты мудак, но не ебанутый маньяк, — пробует отловить кончиками пальцев ресницу. Джейкоб ответом не удовлетворяется. — Но если бы не я, то мы бы все… — Уехали домой и знать бы ни о чём не знали, да, — подтверждает очевидную истину с раздражением. Затем, поймав короткую удачу и отловив-таки ресничку, оборачивается к нему впритык: — Джейкоб, какая разница, а?.. Уже случилось. Да и ты можешь сказать, что нас бы не загрызли эти твари, пока бы мы ехали дружным скопом через лес?.. Нет? Вот и всё, вопрос закрыт. Заткнись и жди. Он всматривается в её глаза долго, словно испытывающе, но его проклюнувшиеся красные прожилки сосудов на белках вызывают только жалость и снисхождение. Кейтлин с детства ненавидит этот обречённо-виноватый взгляд Джейкоба. Всегда, дерьмо такое, проканывает. — Не виноват ты, понял?.. — выдыхает чуть мягче, тоже пометавшись взглядом от одного его глаза к другому. — И к делу это отношения не имеет. Так что… Я не скажу, и ты не говори. Усёк?.. Джейкоб поджимает в мучении губы — очередной неприятный приёмчик — изламывает едва заметно брови, вкушая всю глубину чувственности, зарытую в сухую указку. — Я тебя сейчас здесь добью, — цыкнув раздражённо языком, она прикрывает обратно глаза и отваливается на стену. — Спасибо, — доносится глухо. Пауза. — Ты настоящая бро. А вот это уже удар по-больному. Нечестный приём. Нечестнее того, что ты ломаешь тачку, лишь бы продлить кайфы с очередной надутой стервочкой, которая растопчет сердце. И вляпываешь тем самым всех окружающих в беспросветное дерьмо. Кейтлин тяжело втягивает прохладный кондиционерный воздух офиса через нос и наконец делает себе приятно тем, что не отвечает. А Джейкоб и без её слов знает — она пиздатая. Пизже Эммы. Пизже той девочки из шестого класса с параллели, пизже Лолли Бью из старшей школы, с которой он таскался на выпускной. Кейтлин крутая и охрененная. Только бро, а не баба. — Нахуй иди, — спустя долгие две минуты воцарившейся тишины, всё же высказывает она не пойми чему. Джейкоб рядом фыркает, шмыгает носом, затем, судя по скрипу скамьи, немного мнётся и начинает шуршать стаканчиками со стороны кулера. Перед веками проплывает тень, блёклая. Кейтлин прикрывает на узкую щёлку глаз, чтобы понять, не зовёт ли их полицейский следующими, однако видит перед собой криво держущийся “заслон” из стаканчиков от света для себя. На чуть подрагивающих широких мужских ладонях. Какой же Джейкоб мудак и долбоёб. Она усмехается беззвучно и обратно закрывает глаза. Славно, что жив остался. А то она бы себе не простила.