Часть 1

Чистое майское небо смотрело на городок. Молодой месяц плыл над лесом, городок приютился на его краю, оброс садами, в которых храбро заливались соловьи и веселились пересмешники. Месяц, смеясь вместе с птицами, купался в заросших камышом городских канавах, полных пиявок и лягушек. Трещали сверчки. Радостно вторили месяцу лягушата; даже псы, выглянув из конур, подпевали лягушкам, птицам и месяцу. А где-то неподалеку городок переходил в город, окольцованный широкими дорогами, и месяц блестел в их чёрной воде, без отклика или страсти; просто блестел, словно отразился в битом бутылочном стекле. Городок когда-то был военным, и был богатым: во дворах много старых «Волог» и «Москвичей», рядом с военной частью — жилой район с прудом, старинными лавками-арабесками, лесом и садом. Заброшенная футбольная площадка, ясли за деревянным забором, белая одноэтажная медсанчасть-особняк-музей в классическом советском ампире, огороды, штакетники, клумбы, и цветы, цветы… Рядом — поросший мхом и кустарником асфальт, кирпичные склады, деревянно-стеклянные оранжереи, низенькие лапистые сосны, берёзовые рощи; осинники, укрывающие призраков краснознаменной армии; полугрунтовые дороги, канавы, полные воды, и пение осмелевших птах. Словно кладбище без могил, редко заставленное склепами, в коих опочила паутина и плесень. Икарусы и Лиазы на плацу; склады; каналы и канавы водянистых тропок, кучки мусора. Время здесь не умерло, оно превратилось в смешанный лес, редкий и дряхлый. Здесь задремала весна, обозначенная на карте стоящими рядом берёзой и елью, навечно. В одном из окрестных домов — многоэтажек жил да был Саранча. Синий и серый от постоянных пьянок. Зимой он искал и работал работу, а летом рыбачил в лесных озёрах и на реке, которой не было на карте, как не было на карте самой воинской части, и заброшенного рукава канала, ставшего для Саранчи рекой. Вешние воды неспешно катились по этой реке, потому, что здесь всё было вешним: дома, домики, переулки, улица. Единственная улица, будто река, несла на плечах весь тихий мирок этого захолустья, пронзая его морок весёлым журчанием автомобилей. Неизвестно, почему у Саранчи не было друзей. Люди избегали его, как вороны страшилу. А возможно, Саранча сам избегал людей, словно пугало, оберегающее свой огород от тех, кто много каркает. После школы, куда он далеко ходил девять лет, Саранча остался совсем один. Родители погибли. Бывшие приятели работали, кто-то из одноклассников сторчался и умер. Кто-то исчез в алкогольном кумаре. Но наша повесить не об этом. Вешние воды закрутили Саранчу в водоворот рутины: подрабатывать, чтобы пить, и пить, чтобы не подрабатывать. От любви и мечт осталось у Саранчи одно счастье: ужение рыбы. Он сам родился под знаком Рыб, и его тянуло к себе подобным: немым и пучеглазым существам, чьи крепкие плавники неслышно расталкивают пучину, и чья чешуя — осколки мутных зеркал. Можно ли жить в весне без любви? Саранче любовь мерещилась вдоль тихих дорог, на глухих тропах, за глубокими канавами, там, где звенел молодой лес. В этом песенном мареве смеялась вечная зелень юности, подзывая путников, спутников одиночества, бродить и вдохновляться. Ещё до двадцати пяти Саранча понял, что любви для него нет. А после тридцати пришло понимание: его мир мал, пуст, и на огромной планете людей ему нет места, а любая печаль по поводу одиночества просто разновидность его личного креста. Он проклят, или же он — какой-то эксперимент: не дурачок, здоровый, но — презираемый и нелюбимый окружающими; человек не для людей. Может, для рыб? С весны по осень почти всегда Саранча удил или готовился удить, или прогуливался до воды с удочками. Их у него было много: на карповых, на окуня, на леща, на плотву, спиннинг для щуки, и второй, запасной. Садок, свежие рогатины, складной табурет, которым Саранча никогда не пользовался; всегда мотаясь между снастями, какое там присесть! даже не перекурить, хотя курить он бросил; рыбы чуяли запах табака на насадках, чурались этой вони. Срывалась рыбалка. А Саранча любил доводить всё до логического конца: что понимал, то доделывал или того добивался. В рыбалке он был виртуоз, дешёвыми снастями выуживая самую осторожную и крупную рыбу. Отточенная техника, отменная привада и насадка, отличный улов: с марта по ноябрь Саранча питался рыбой, гуляя день-деньской с водоёма на водоём. И никто из местных не мог пожаловаться на Саранчу, — сетей он не ставил, никак не браконьерничал, был добр и любезен со встречными. А когда пил, то пил дома. С ноября по март Саранча работал где-то на складах, работал без выходных. Когда Саранче стукнуло тридцать три года, он уже лет восемь так жил: один в однушке, работа зимой, рыбалка с весны по осень, и в это время он редко выезжал из военного городка. Незачем. Да и не к кому. Некуда. Саранча, конечно, жил не в полном одиночестве: и соседи по подъезду, и соседи по двору, и старые приятели и прочие местные, особенно мальчишки, — всё они знали и говорили с тихим дурачком, хотя для многих он и дурачком-то не был. Просто рыбачек, застывший в каком-то девяносто восьмом году, бухарик с синей многоэтажки. Всё началось резко, без постепенностей: в этом марте автобусы и грузовики проезжали через городок колоннами, и Саранча сперва решил, что это красная армия вернулась: так много пазиков с солдатами или стройбатами он видел на дороге. Все они поселились в лесу, в бытовках или в старых ангарах. Много народу, много техники: трактора, бульдозеры, тягачи. И лес растаял… Он предал Саранчу, он стал другим: не юным весенним Лелем, которого Саранча помнил по школьному походу в театр, а каким-то матерящимся, полном окурков и пластика вонючим мудаком. Лес так и звал себя с каждой тропки: мудак, мудень, не воняй. Саранча слышал это, гуляя на рыбалку, всё дальше и дальше уходя в лес, чтобы не слышать, но однажды, возвращаясь с уловом, он решил пойти на этот лесной зов, — на «эй мудака». Нет, Саранча не был блаженным или святым. И новым Элжроном я его живописать не хочу. Просто он когда-то замкнулся в своём вешнем мирке, сосредоточился на рыбалке, а вместо женщин, которые над ним смеялись и гоготали, его любовью стал лес; с весны до осени дававший ему радость мечты. Но о чём мог мечтать тридцатипятилетний дурачок бухарик с местной многоэтажки? Конечно, о чуде! Вдохновлённый лесом и весной, он даже записал эссе, вымучивая каждое слово, обдумывая звук, старательно добиваясь лёгкости: «Сиреневый сад. Запах майского детства, в ожидании чуда, словно оно вот сейчас выйдет из тени леса, покажется на садовой тропинке, мелькнёт в небе ковром самолётом, или откликнется тебя из ромашкового луга. Какие у чуда глаза? незабудковые? темно-зелёные, в цвет сосен, что растут у оврага? или — жёлтые глаза одуванчиков, ласковые и весёлые? А может быть, чудо смотрит на меня раскосыми листьями клёна, или нежится бутоном роз в старых зарослях малины? Чудо безвкусно, как юный крыжовник, нелепо, как лужицы после субботнего дождичка; чудо голо, как небо, и пушисто, как облако, прячущее солнце в тени. На чьём язык говорит чудо? И есть ли голос у счастья, вкус у предвкушения, песня у лета, такого раннего и тёплого, будто свежее молоко в накрытой полотенцем крынке; в шёпоте майских сумерек? Птицы ли щебечут её, рассветную песню счастья? Зачем изменять этой песне с любимыми или с моторами, зачем набивать головы своих детей скучными ответами на самые интересные вопросы? Зачем знать больше того, что знает лето? Что помнит май?» Он не опубликовал эссе. Оно было записано на исчирканной бумажке. Когда-то он просто прочёл его вслух, прочёл рыбам. Рыбы промолчали, и Саранча скомкал бумажку, вышвырнул её в реку. И вот, возвращаясь с уловом по майской прохладе сумерек, он шагнул с тропки на голос, на «эй мудак», и вышел из зарослей на полянку. Там два парня в камуфляже собирали валежник, переругиваясь по-армейски. Увидав Саранчу, один огрызнулся «Чё надо?», а второй спросил «Угостишь сигаретой?». Саранча улыбнулся — он не курил. И развёл руками, приподняв удочки и полный садок. Тогда второй парень переспросил: «А рыбкой угостишь? Ого!» Так Саранча обрёл приятелей. Они строили ЖК, жилой квартал. После работы выпивали, и жарили, что попадётся, на кострах. Их было много. И Саранчу они скоро поняли и приняли: он стал удить для них, от выпивки отказывался, но радостно угощал камуфляжников и уловами, и домашними запасами: сушеной и вялёной рыбой. А они курили, пили, смеялись, играли в карты, всё так же переругивались между собой. Радостно здоровались с Саранчёй, задавали ему простые вопросы, наливали Саранче газировку из больших пластиковых бутылок, и просили за это собирать мусор вокруг их лагеря. Со временем вопросов стало меньше, друзей больше. Некоторые даже ходили ночевать к Саранче, самые весёлые. Они приглашали девчонок, и те не смеялись, под взглядами парней давали Саранче попробовать себя. Девчонки пахли рыбой. Он был счастлив. А рыбу Саранчу научили коптить на ароматном дыму. По вечерам хорошо было есть её в компании весёлых ребят. И девчат. Лес вновь изменился, стал светел и полон. Как-то в конце лета Саранча под самый вечер поймал большую щуку. Он радостно притащил её в лагерь, парни разделали её, а в потрохах нашли комок слизи. Это оказался скомканный бумажный лист. Весь исписанный. Не побрезговав, кто-то в темноте развернул его и прочёл вслух. Слушали все. Саранча тоже слушал. Ему стало нехорошо. Ему вдруг открылось, что он убивает рыб ради людей, что он предал рыб ради вот этих летних сумерек в вырубаемом лесу, который вновь стал пошлым и грубым. А все его друзья и подружки ближе к зиме исчезнут из лесу, забудут о Саранче и о рыбе, которую он удит им каждый день. Они разъедутся по своим домам, где никто не рубит лес ради ЖК, никто не ловит рыб ради других, и никто не спит без любви, наверное. «Эта рыба, походу, питалась китайскими печенками с предсказаниями» — сострил кто-то. Саранча встал. «Это я написал, год назад» — объявил он приятелям. Те посмеялись. Они были в подпитии. Саранча побрёл от них. Он вышел на тропку, тропку, бегущую к вешним водам; когда-то весной он гулял по ней вдоль реки, по ней же забрёл на лето к людям, и на которой сейчас оказался один.