Часть 1

У Изаны Курокавы под бинтами ребра торчат лесенкой, Какуче смотрит на лесенку эту минут двадцать, не отводя взгляд; и сам Изана даже со своим оттенком кожи серый весь, как творение Виктора Франкенштейна, трубками утыкан, на прикроватном столике кардиомонитор ровным пиликаньем напоминаем, что он, Изана, всё еще живой, что его сердце бьется. Какуче по стенке притоптывает к Изане с другого кольца больницы, идет долго, прячется в коридорах от людей в халатах, каждый шаг — ощущение, как клешни прытко рвут мышцы. Какуче знает, что не надо глубоко дышать, пока шажками движешься вперед: раны ноют, ноют, и швы кажутся ненадежными, словно вот-вот разойдутся, и на обезболе здесь экономят, и ходить ему, Какуче, вообще-то нельзя. Какуче тоже франкенштейновая кукла, только хирург латал его вдвое меньше, чем Курокаву. И Какуче очнулся быстро, крови потерял немного, а Изана только-только вышел из комы. «Ты единственный, кто у меня есть» Изана Курокава — роковой человек, у которого скелеты заполонили все шкафы и выгнали домашних тараканов; у Изаны Курокавы маска такая, что никто, совсем никто не поймет, что в башке скелетной-тараканьей творится. Какуче корит себя за то, что не понял, с самого зерна создания Поднебесья не понимал цену конечной цели, а должен был. Ведь Изана единственный, кто остался у Какуче. Какуче накрывает своей слабой рукой стесанные костяшки пальцев Курокавы, гладит осторожно. Изана спит. Не вечным сном, как он планировал на пике темного заката Поднебесья. Какуче многое спросить бы у него, а еще трясти-трясти-трясти, пока светлая голова не отвалится от тонкой шеи. тебя можно спасти, Изана, всегда можно было спасти в тебе осталось что-то от того Изаны, который стал моим первым другом в детском доме почему ты сдался в самом конце? ты же был близко к цели, эй ты эгоист, Изана Курокава, но если ты умрешь из-за меня, это станет твоим самым эгоистичным поступком, поэтому не смей слышишь меня? не смей. Какуче чувствует себя дурно, стоит ему встать на неокрепшие ноги. Мир вокруг болтается, как если бы Какуче хорошенько вдарили по затылку. И голова пухнет. И дверь в палату Изаны медленно открывается, Какуче скисает, понимая, что строгие медсестрички или уставшие доктора сотрут его в труху, когда увидят в чужой комнате. Но дверь отпирает не мятый халат, а девчонка в коляске. У нее голова перебинтована, лицо песочное и нездоровое. Она хмурит светлые брови, кидает цепкий взгляд на Какуче. Задает вопрос очень по-странному, так, как будто японский для нее иностранный, тщательно проговаривая каждое слово: — Ты кто такой? Я тебя не помню. — Взаимно. Рядом с Курокавой девчонок отродясь не было: Изана не романтичная натура от слова совсем, цепляет внешностью и харизмой, но в отношениях, уверен Какуче, Изана был бы константой абсолютной невыносимости. — Какуче, — представляется. — Вы ошиблись палатой. — Эмма, — отвечает. Голос мягкий и слабый, и под конец слов звук становится чавкающе-скомканным. — Не ошиблась. Какуче смотрит на нее пристыженно и дурно становится до тошноты почти физической. Эмма Сано, стало быть. Изана убил ее чужими руками. Или не убил: Эмма развалилась в коляске тонкой сломанной фигурой, спинка у кресла высокая, голову фиксирует. Какуче никогда бы не подумал, что сможет испытать такое колоссальное и всеобъемлющее чувство вины к незнакомому человеку. Как будто его в чан с уксусом толкнули. И сказать нечего кроме спутанного мямления. прости меня, Эмма Сано, я знал, что Изана собирался делать, но не мог пойти против него. я его уважал безмерно, понимаешь, да? попросил друга детства вмешаться как-то. Испугался. Поступился принципами. не верил, что Изана пойдет до конца. мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль — Тебе плохо, Какуче-сан? Позвать кого-нибудь? — Всё хорошо. Во взгляде девушки ни намека на злобу, месть или отчаяние. Она не злится. Может, не знает даже, что за чудесно неудавшейся попыткой убийства стоит Курокава. — Изана мой брат, — Эмма вкатывается в палату, толкает за собой тонкую дверь. Руки у нее слабые, как две иловые ветки, того гляди переломятся. — Я давно его не видела. И смотрит на Какуче: колись давай, ты ему кто, не видишь что ли, мне трудно говорить. Эмма похожа проницательным взглядом на Манджиро, еще брови такие же тонкие и форма лица почти одинаковая, только мимика у Эммы Сано живая и нет лидерской давящей харизматичности. Какуче отмирает: — Изана мой друг. Эмма кивает. Смотрит на серое лицо Изаны. Подмечает, может, как торчат у него ребра на темноватой коже. Какуче всегда подмечал. Изана вообще крепко сложен, но худой, люди обманываются, когда видят его, считают, что удары у него слабые. Эмма задает еще один вопрос, тщательно выговаривает каждое слово: — Кто из вас был с битой? — С битой? — Какуче теряется. — С какой битой?.. У Эммы голова перебинтована туго. Бита точно не для игры в бейсбол. Давай, Какуче, ответь на ее вопрос правильно, сделай что-то вовремя, вмешайся, а иначе тебя разъест соляной кислотой. Но «это не я, это…» звучит жалко. — Это сделали не мы. — Понятно. Эмме уже всё равно. Она по-птичьи наклоняет голову набок, смотрит тяжелым взглядом на спящего Курокаву. Ивовой рукой убирает с лица прядку пшеничных волос. Какуче обращает внимание, что жестикуляция у неродных брата и сестры похожая. Но всё остальное разное, кроме, может, упрямости в глазах. Эмма облизывает пересохшие губы и через усилие выдает: — Когда Изана-нии-чан придет в себя и встанет на ноги, я его ударю. Передай ему, хорошо, Какуче-сан? Ответ Эмму не интересует, реакция Какуче — тоже. Он передаст, а если нет, то это не ее проблемы. Эмма, не прощаясь, потужно катит свое инвалидное кресло к хлипкой двери. Им втроем не повезло оказаться вместе в одной больнице.