Часть 7 «Частота» или «Бетонная плита» + альтернатива в главе.

Глава 7. Частота Он не думал: «Я не пойду». Мысль «пойти» просто не возникала в пространстве его сознания. Там был только потолок. Трещина в штукатурке, похожая на карту высохшей реки. Он смотрел на неё уже, кажется, часы. Или дни. Время истончилось, превратилось в прозрачную плёнку, сквозь которую едва проступали звуки с улицы, свет, сменяющий темноту. Тело не болело. Оно просто было. Тяжёлое, плотное, не поддающееся командам. Связь между «хочу пошевелить рукой» и «рука шевелится» оборвалась где-то в глубине позвоночника. Мысль посылала сигнал, но сигнал упирался в бетонную стену, падал замертво и растворялся в тишине. Лололошка лежал и чувствовал эту бетонную плиту на себе. Не метафорически. Физически. Она лежала на нём. Всей своей массой. Тяжёлая, серая, бесконечная. Грудь — придавлена. Каждое дыхание требовало усилия, будто лёгкие раздвигали не воздух, а многокилограммовый пресс. Живот — расплющен. Ноги — вросли в матрац, стали его частью, неотделимой от серой ткани. Даже пальцы рук, те, что ещё виднелись из-под невидимого груза, казались чужими, принадлежащими кому-то другому, кто жил в другой вселенной, где можно было шевелиться. Плита не душила. Не причиняла боли. Она просто была. Как факт гравитации. Как закон природы. Как единственный закон, который теперь имел значение. Сдвинуть её было невозможно. Она весила тонны. Вес его прошлого. Вес всех несъеденных котлет. Вес всех пропущенных сеансов. Вес всех лет, когда он учил себя не хотеть, не чувствовать, не быть. Вся эта масса спрессовалась в одну идеальную, гладкую, серую поверхность, которая накрыла его и не отпускала. Он лежал под ней и смотрел в потолок. Иногда ему казалось, что плита — это и есть он сам. Что человека по имени Лололошка никогда не существовало. Был только камень, которому однажды приснилось, что он может двигаться, хотеть, есть котлеты. Сон кончился. Остался камень. Эта мысль не вызвала боли. Только тупое, равнодушное согласие. Да, наверное, так и есть. Камень не ходит к психиатрам. Камень не жуёт. Камень просто лежит. И это нормально. Это его природа. Камни не страдают. Камни просто есть. Телефон молчал. Или не молчал — он не проверял. Рука не поднималась, чтобы дотянуться до тумбочки. Даже повернуть голову было подвигом, требующим колоссальных усилий. Плита не позволяла. Она лежала, ровная и спокойная, и напоминала: ты мой. Навсегда. Где-то далеко, в другом измерении, существовал кабинет с тёплым светом лампы, человек с длинными белыми волосами, карта района с жирной зелёной линией, соединяющей точку А и точку Б. Но чтобы добраться туда, нужно было сначала сдвинуть плиту. А она весила всё. Абсолютно всё. --- Болезнь говорила с ним на языке, у которого не было слов. Это были просто волны. Тяжёлые, низкочастотные колебания, исходившие из центра грудной клетки и заполнявшие всё тело свинцом. Они звучали: «Лежи. Здесь безопасно. Здесь не надо хотеть. Не надо выбирать. Не надо быть». Это не был голос в голове. Это была сама структура его существа, перешедшая в режим минимального энергопотребления. Режим «выключено». Режим «мимикрия под небытие». Иногда сквозь эту тяжёлую частоту пробивался другой сигнал. Тонкий, далёкий, похожий на писк комара в гуле океана. «Сеанс. Джодах. Карта. Котлета. Рука. Дверь». Но плита тут же давила сильнее, затапливая эти редкие островки смысла. «Зачем? Ты же знаешь, чем это кончается. Очередной виток иллюзии. Очередная попытка, которая снова сбросит тебя сюда же. В этот потолок. В эту кровать. Не надо. Останься здесь. Здесь хотя бы ничего не ждёшь». Он слушал этот беззвучный диалог и не мог в нём участвовать. У него не было сил даже на то, чтобы выбрать сторону. Он был просто приёмником, настроенным на две частоты: одна несла смерть в виде покоя, другая — жизнь в виде невыносимого усилия. И первая была громче. Намного громче. Она заглушала всё. Потому что плита не терпела конкурентов. --- Он не знал, сколько прошло времени. Телефон разрядился и погас. Экран, когда-то вспыхивавший сообщениями, теперь был чёрным зеркалом, в котором отражался только потолок. Бутылка с водой опустела. Он не вставал, чтобы набрать новую. Жажда была, но она была где-то далеко, за толстым стеклом, отделяющим его от тела. Он смотрел, как солнечный луч медленно ползёт по стене, и это было единственным движением в его вселенной. Луч достигал пика в полдень, потом начинал угасать, сменялся серыми сумерками, потом темнотой. Потом снова луч. Сколько раз это повторилось? Два? Три? Пять? Он потерял счёт. Время стало вязким, как патока. Минуты растягивались в часы, часы сжимались в мгновения. Плита никуда не делась. Она стала частью его ландшафта. Он уже не различал, где заканчивается его тело и начинается эта тяжесть. Границы стёрлись. Он был плитой. Плита была им. Иногда, в минуты полузабытья, ему казалось, что он слышит, как она дышит. Ровно, глубоко, ритмично. Это дыхание земли, принявшей его обратно. А потом случилось то, чего не могло случиться. Щелчок замка. Не громкий, не резкий. Спокойный, уверенный щелчок входной двери, открываемой ключом снаружи. Звук врезался в тишину, как раскалённый нож в масло. Он был таким чуждым, таким невозможным в этом пространстве абсолютной неподвижности, что бетонная плита дрогнула. На миллиметр. Там, где-то глубоко, в недрах окаменевшей породы, что-то сдвинулось. Пошла трещина. Тонкая, едва заметная, но трещина. Волны в груди на мгновение замерли. Сердце пропустило удар. Мысль, первая за долгое время, пробилась сквозь белую мглу: «Ключи. У него мои ключи». Да. Было же. Когда-то, в самом начале, когда слова Джодаха ещё имели вес, а будущее казалось хоть какой-то, пусть призрачной, но величиной. Он спросил: «Если система даст сбой, разрешаете ли вы доступ для внеплановой диагностики?». И Лололошка, сам не зная зачем, кивнул. Тогда это казалось абстракцией. Игра в «доверие» для тех, у кого есть будущее. Джодах попросил дубликат. Лололошка отдал. Забыл. Выкинул из головы, как ненужный пункт в длинном списке процедур, который никогда не пригодится. И вот теперь этот щелчок. Звук, разрушивший абсолютную тишину его добровольного склепа. Звук, который значил: кто-то помнил. Кто-то держал эти ключи всё это время. Кто-то ждал именно этого момента. Кто-то не забыл о камне, придавленном плитой. Шаги в прихожей. Неторопливые, уверенные. Не крадущиеся, не тревожные. Шаги человека, который имеет право здесь находиться. Которые знают, куда идут. Шаги, не спрашивающие разрешения, потому что разрешение было дано давно, в другой жизни, когда Лололошка ещё мог говорить «да». Лололошка лежал, не в силах повернуть голову. Плита по-прежнему лежала на нём. Но теперь под ней, там, где прошла трещина, пульсировало что-то новое. Боль? Нет. Скорее вибрация. Отклик. Сердце билось. Гулко, тяжело, но билось. Впервые за... сколько? Оно отзывалось на вторжение. Оно помнило, что такое ритм, отличный от монотонного гула болезни. Оно помнило, что такое быть живым. Свет из коридора упал на стену спальни. Тень. Высокая, тонкая. Потом шаги стихли у порога. Лололошка увидел его. Джодах стоял в дверном проёме, заложив руки в карманы длинного чёрного пальто. Свет из коридора падал сзади, делая его фигуру почти бесплотной, очерченной лишь серебристым контуром седых волос. Он не смотрел на Лололошку с жалостью. Не хмурился. Его лицо было спокойным, внимательным. Он смотрел на обстановку, как врач, входящий в палату к пациенту в коме, — оценивая не выражение лица, а показатели среды. Пустые бутылки. Смятые упаковки от крекеров. Пыль, лежащая ровным слоем на всех поверхностях. Запах застоявшегося воздуха, в котором смешались запах немытого тела, старого пота и той особой, ни с чем не сравнимой вони безнадёжности, которая въедается в стены квартир, где люди перестают жить и начинают просто доживать. И тело. Неподвижное, сросшееся с матрацем, почти неотличимое от горы старого тряпья. Камень под плитой. Джодах не вздрогнул. Не отшатнулся. Он просто вбирал эту картину, как губка, классифицируя, раскладывая по полочкам. — Частота потеряна, — констатировал он. Не спросил, не упрекнул. Просто произнёс диагноз вслух. — Приёмник не ловит сигнал. Я пришёл проверить антенну. Он шагнул в комнату. Сел на стул, стоявший у стены — тот самый, на который Лололошка когда-то бросал одежду. Сейчас стул был пуст, будто ждал именно этого момента. Джодах сел, не снимая пальто. Положил руки на колени. И замер. Он не пытался его поднять. Не трогал за плечо. Не говорил «как вы». Он просто сидел. Присутствовал. Своим спокойным, плотным присутствием нарушая тотальную изоляцию, в которую болезнь закутала Лололошку, как в кокон. Прошла минута. Две. Пять. Тишина была другой. Не густой, пугающей тишиной одиночества. А тишиной, в которой есть двое. Даже если один из них не может говорить и двигаться. Даже если диалог невозможен. Само наличие другого тела в пространстве меняло гравитационное поле. Плита больше не была единственным законом физики в этой комнате. Кто-то вошёл под неё. Кто-то сел рядом и сказал: я здесь. — Я не буду вас уговаривать, — наконец сказал Джодах. Голос был ровным, без нажима. — Уговаривать — значит подтверждать, что у вас есть выбор. Сейчас у вас нет выбора. Ваша операционная система зависла. Это не ваша вина и не ваша ответственность. Это сбой. Моя задача — не чинить её уговорами, а дать внешний сигнал, на который она сможет откликнуться, когда будет готова. Он говорил об этом так, будто речь шла о сбойном компьютере. И в этой холодной, технической отстранённости было освобождение. Никакой жалости, перед которой нужно защищаться. Никакого давления, которому нужно сопротивляться. Только диагностика. Он достал из кармана пальто небольшой предмет. Бумажный. Сложенный в несколько раз. Положил на тумбочку рядом с кроватью, поверх разряженного телефона. Белый уголок на тёмном фоне — как сигнал бедствия, выложенный на снегу. — Здесь ваша карта. Я обновил её. На ней теперь только одна точка — эта комната. И радиус — до двери. Не до магазина, не до клиники, не до института. Только до входной двери вашей квартиры. Когда — и если — система перезагрузится, ваша задача будет: встать, дойти до двери, открыть её и закрыть обратно. Всё. Один шаг. Один метр. Один цикл. Это не требует желания жить. Это требует только одного: чтобы моторная кора получила сигнал от ствола мозга. Технически это проще, чем съесть котлету. Просто встать и дойти. «Просто встать и дойти». Слова повисли в воздухе. Лололошка смотрел на него и слышал. Слуховой канал работал. Звук проникал сквозь свинцовые волны и достигал тех отделов мозга, которые ещё не отключились окончательно. Он не мог ответить. Но сигнал принимался. — Я оставлю ключи у соседей, — продолжил Джодах, поднимаясь. — Тех, что справа. Пожилая пара. Они согласились. Если сигнал появится, но у вас не будет сил открыть дверь — вы можете просто постучать в стену. Они услышат. Они откроют. У них есть запасной комплект. Это не стыдно. Это протокол. Сеть поддержки — это не метафора. Это физические люди с физическими ключами. Он говорил об этом, как о прозаической договорённости. Как о том, что нужно оставить молоко, пока хозяева в отъезде. И в этой прозаичности была такая надёжность, что плита дрогнула ещё раз. Трещина пошла дальше, шире. Джодах направился к выходу, но у двери остановился. Обернулся. В полумраке его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости. Тени делали черты резче, глубже, почти бесплотными. — Одна вещь, Лололошка. Та частота, на которой вы сейчас существуете, — она не врёт. Она говорит: «Ты — ничто, ты не можешь, ты не хочешь». Это не ложь. Это правда вашего текущего состояния. Но это не вся правда. Потому что если бы вы действительно были ничем, вы бы не услышали, как я вошёл. Вы бы не различили мои шаги на фоне тишины. Вы бы не заметили, что я положил карту на тумбочку. Ваше тело откликается на сигналы, даже когда разум отрицает себя. Это называется вегетативный отклик. Он есть у всего живого. Даже у растений. Даже у сломанных механизмов, у которых ещё не сел аккумулятор полностью. Он сделал паузу, и в этой паузе Лололошка вдруг отчётливо осознал, что действительно слышит. Слышит каждое слово. И это осознание было первым проблеском света в кромешной тьме. Не надежда. Не радость. Просто факт: я слышу. Я не камень. Камни не слышат. Под плитой есть что-то, что ещё способно принимать сигнал. — Я ухожу, — сказал Джодах. — Я вернусь через три дня. Не к вам. К соседям. Узнать, не стучали ли вы в стену. Это не давление. Это просто проверка сети. Вы можете не стучать. Можете лежать дальше. Сеть всё равно будет существовать. Частота будет передаваться. Даже если приёмник молчит. Дверь щёлкнула. Шаги стихли. Тишина обрушилась снова. Но это была уже не та тишина. В ней остался след. Отпечаток чужого присутствия. Запах пальто, смесь уличного холода и чего-то древесного, сухого. Легчайшее изменение температуры воздуха там, где сидел Джодах. И на тумбочке — белый уголок бумаги. Лололошка смотрел в потолок. Но краем глаза, периферией зрения, он видел этот белый уголок. Он знал, что там лежит карта. Обновлённая. С одной точкой. С радиусом до двери. Всё было по-прежнему: потолок, трещина, бетонная плита на груди. Но что-то изменилось. Плита всё ещё давила. Она никуда не делась. Она по-прежнему лежала на нём, тяжёлая, серая, бесконечная. Но теперь сквозь неё, через ту самую трещину, пробивался свет. Тонкий, слабый, почти незаметный. Свет, идущий от белого уголка на тумбочке. Свет, идущий от стены справа, за которой жили люди с ключами. В тишине появилась новая текстура. Он знал, что за стеной, справа, живут люди. Пожилая пара. У них есть ключи. Ему сказали, что можно стучать. Не просить, не унижаться. Просто стучать. Как в азбуке Морзе. Как в том самом первом сигнале: два стука. Два стука. Сигнал, с которого всё началось. Сигнал, который не дал ему раствориться в белом снегу тогда, в первый раз. И который теперь, трансформировавшись, ждал его здесь, за бетонной стеной его комнаты. Он посмотрел на стену. Правую. Обычная стена, оклеенная старыми обоями в мелкий цветочек, доставшимися от прежних жильцов. За ней — чужая жизнь. Чужие люди, согласившиеся хранить ключи от квартиры незнакомого парня, потому что какой-то странный врач с белыми волосами их об этом попросил. Глаза закрылись. Волны снова накатывали, тяжёлые, свинцовые. Плита никуда не делась. Она по-прежнему лежала, напоминая о себе каждым вздохом, каждой попыткой пошевелиться. Но теперь в её гуле, где-то на самой границе слышимости, пульсировал другой звук. Тонкий, настойчивый. Не писк — скорее, ритм. Частота. Частота, на которой кто-то продолжал передавать: «Сеть есть. Ключи есть. Стук есть. Ждём». Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Трещина на потолке то появлялась, то исчезала в смене света и тьмы. Но в какой-то момент он понял, что смотрит не на потолок, а на стену. На ту самую стену, за которой жили соседи. Справа. Он не стучал. Он просто смотрел. И это уже было движением. Микроскопическим. Почти незаметным. Но направление взгляда изменилось. От потолка — к стене. От пассивного созерцания своей смерти — к ориентации в пространстве жизни. Пусть чужой, пусть далёкой, но существующей там, за бетонной перегородкой. Плита всё ещё давила. Но теперь под ней, там, где прошла трещина, пульсировало что-то новое. Не надежда. Не желание. Просто отклик на внешний сигнал. Вегетативный. Автоматический. Живой. Тот самый отклик, о котором говорил Джодах. Отклик сломанного механизма, у которого ещё не сел аккумулятор полностью. Он лежал и смотрел на стену. Белый уголок карты лежал на тумбочке. За стеной жили люди, у которых были ключи. Время текло, и в его течении появился новый ориентир. Не будущее — будущего не было. А просто следующий момент, в котором можно будет решить: стучать или нет. Пока можно было просто лежать и смотреть. Пока можно было просто быть, чувствуя, как сквозь бетонную плиту прорастает тонкий, хрупкий, почти незаметный сигнал. Сигнал частоты, на которой кто-то продолжал ждать. Или А потом случилось то, чего не могло случиться. Сначала — шаги на лестнице. Тяжёлые, уверенные, нисколько не скрывающиеся. Потом — грохот в дверь. Не стук — именно грохот. Кулаком. Три раза. И голос, от которого, кажется, вздрогнули стены: — Любезный! Я понимаю, что вы, вероятно, заняты процессом самоуничтожения, но не могли бы вы открыть? У меня тут, видите ли, термос с кофе и совершенно восхитительные круассаны, которые теряют всю свою прелесть, пока я стою здесь и беседую с дверью! Пауза. Потом — звук ключа, вставленного в замок. Резкий, уверенный поворот. Щелчок. Бетонная плита дрогнула. Сердце, дремавшее в спячке, сделало один тяжёлый, неохотный удар где-то в районе горла. Ключи были только у Джодаха. Только у него. Это было условие, договор, единственный разрешённый доступ в его склеп. Но шаги, ворвавшиеся в прихожую, не были шагами Джодаха. Слишком быстрые. Слишком хаотичные. Словно человек не шёл, а исполнял какой-то замысловатый танец на крошечном пространстве. — Помилуйте, здесь темно, как в гомеровском Аиде! Где тут коммутатор? А, нашёл. Вспышка озарила коридор. И в спальню, не снимая пальто, не разуваясь, влетел он. Джон Харрис. Белый костюм, безупречный даже сейчас. Оранжевый шарф, небрежно намотанный вокруг шеи. В одной руке — термос, в другой — пакет, из которого торчали какие-то свёртки. Увидев Лололошку, он замер на секунду, потом присвистнул. — Ого! А я-то полагал, вы хотя бы примете вертикальное положение, встречая гостя. Нет, решили оставаться в горизонтали. Последовательно, ничего не скажешь. Прямо-таки "Мёртвые души", сцена в поместье Плюшкина. Только Плюшкин здесь вы, а души, надо полагать, ещё не окончательно... — Он запнулся, подбирая слово. — ...не окончательно утрачены. Надеюсь. Он плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу, открутил термос, налил себе кофе в пластиковый стаканчик, сделал глоток и уставился на Лололошку с выражением крайнего любопытства на лице. — Итак, позвольте осведомиться: чего вы добились этим лежанием? Полагаете, проблема разрешится сама собой? Или вы ожидаете, что потолок рухнет и придавит вас окончательно? Трещина, безусловно, впечатляет, но, смею заметить, её эстетический потенциал исчерпан. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и его речь была странной смесью — высокий стиль, научные термины, цитаты из классики, ироничные отступления — всё перемешалось в одном потоке, который невозможно было остановить. — Джодах, разумеется, в состоянии лёгкого беспокойства. Ну, насколько он вообще способен на беспокойство — существо с его темпераментом, вероятно, воспринимает любой кризис как интересный статистический выброс. Но он сообщил: "Пациент не выходит на связь". Я ему: "Позвольте угадать, вы хотите делегировать это мне?". Он промолчал. Я ему: "Ваше молчание — знак согласия, надеюсь?". Он: "Это было бы неэтично". Ах, оставьте! Неэтично! Короче говоря, ключи у меня, я здесь, вы здесь, коллапс вашей волевой сферы тоже здесь. Великолепная композиция. Лололошка смотрел на него. Сквозь бетонную плиту. Сквозь белую мглу. И где-то там, в глубине окаменевшего сознания, начало зарождаться незнакомое чувство. Не надежда. Не желание. Раздражение. Слабое, едва уловимое, но — живое. — Вы, главное, не думайте, что я здесь из человеколюбия, — продолжал Харрис, откусывая от круассана и прожевывая с видимым удовольствием. — Мне, откровенно говоря, глубоко безразлична ваша участь. Но Джодах попросил. А Джодах — единственный человек, которому я, представьте себе, не могу отказать. Почему? Потому что он однажды извлёк меня из состояния, весьма напоминающего ваше. Я тогда не лежал, я, скажем так, злоупотреблял и вёл себя как законченный... впрочем, неважно. И он меня извлёк. Не увещеваниями, не сочувствием, а просто... присутствием. И, гм, административными мерами. Иногда административные меры действуют эффективнее любой психотерапии. Он встал, подошёл к кровати и бесцеремонно потыкал пальцем в ножку. — Желаете административную меру? Могу организовать. Исключительно в терапевтических целях. Раздражение внутри Лололошки усилилось. Бетонная плита, кажется, чуть-чуть, на миллиметр, приподнялась. — Шучу, конечно, — махнул рукой Харрис. — Не буду я к вам применять физическую силу. Вы и так напоминаете доску. Ещё треснете. Мне потом отчитываться перед Джодахом, почему пациент развалился. А он, при всей своей внешней невозмутимости, умеет создавать атмосферу, в которой хочется провалиться сквозь землю. Я, между прочим, единственный человек, способный выдерживать эту атмосферу без потерь. Чем и горжусь. Он снова сел на стул, закинул ногу на ногу и уставился на Лололошку с прищуром. — Слушайте, марсианин. А вы вообще способны издавать какие-либо звуки? Чтобы я имел представление, что вы ещё живы. Или вы решили придерживаться стратегии полного молчания? Если так, имейте в виду: я могу говорить без перерыва. Часа четыре — гарантированно. Затем голос, конечно, садится, но я перехожу на шёпот. Это производит ещё более гнетущее впечатление, уверяю вас. Он говорил. И говорил. О Достоевском, о квантовой физике, о нейрохирургии, о вопиющей бездарности архитектора, проектировавшего этот дом, о метеорологических аномалиях, о политической ситуации, о своей четвёртой докторской по филологии, которая позволяет ему столь виртуозно владеть словом. Слова лились потоком, и в этом потоке тонула тишина, тонула бетонная плита, тонула сама возможность оставаться в неподвижности. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. И вдруг внутри Лололошки что-то щёлкнуло. Это было не решение. Это был рефлекс. Защитная реакция организма на чрезмерное внешнее воздействие. Как чихание. Как отдёргивание руки от горячего. Бетонная плита сдвинулась. Рука — та самая, которая не поднималась днями — дёрнулась. Пальцы впились в матрац. Потом вторая рука. Потом — невероятным, невозможным усилием — он приподнялся на локтях. Харрис замер с открытым ртом. Круассан застыл на полпути. — О! — выдохнул он. — Мой метод, кажется, демонстрирует эффективность! Джодах, вы должны это видеть! Хотя вы не видите, вы предпочли остаться в стороне, предоставив поле деятельности мне! Но я вижу! Я, Джон Харрис, собственной персоной, наблюдаю пробуждение волевого импульса! Лололошка сел. Голова кружилась, перед глазами плыло, но он сел. И посмотрел на Харриса. Впервые за... сколько? Он посмотрел на него осмысленно. — Замолчите, — прохрипел он. Голос был чужим, сорванным, едва слышным. Но это был голос. Первый за много дней. Харрис расплылся в довольной улыбке. — О! Вербальная коммуникация восстановлена! И сразу императив! "Замолчите" — форма повелительного наклонения, множественное число, употреблённое, очевидно, для усиления эффекта. Я как филолог оцениваю. Безупречный выбор. Можете ещё что-нибудь произнести? Для закрепления результата? — Замолчите, — повторил Лололошка громче. — Просто... замолчите. Харрис хлопнул в ладоши. — Браво! Тембр улучшается, громкость нарастает, артикуляция... оставляет желать лучшего, но для человека, пребывавшего в кататоническом состоянии — великолепно! Прогресс, я вам доложу, феноменальный! Джодах будет в восторге! Разумеется, он этого не покажет, но внутренне... — Замолчите, — в третий раз сказал Лололошка. И это прозвучало уже почти угрожающе. Он встал. Ноги дрожали, подкашивались, мир качался, как палуба корабля в шторм. Но он стоял. Собственными ногами. Без посторонней помощи. Харрис вскочил, зааплодировал. — Брависсимо! Это триумф! Это победа разума над материей! Я гений! Я обязан задокументировать этот момент! Я должен разработать методологию! "Провокативная терапия Харриса"! Будет включена во все учебники! Лололошка сделал шаг. Потом ещё один. Не к Харрису — к двери. В коридор. Прочь из этой комнаты, где этот невыносимый человек продолжал тарахтеть без остановки. — Куда же вы? — удивился Харрис, следуя за ним. — Мы едва приступили! У меня подготовлена обширная программа! Я, между прочим, намеревался прочесть вам лекцию о влиянии античной трагедии на формирование современной психопатологии! Эсхил, Софокл, Эврипид — всё, как вы любите, мрачно и безысходно! А вы покидаете аудиторию? Невежливо! Лололошка дошёл до двери спальни, вышел в коридор. Харрис двинулся за ним, продолжая вещать: — Ну хорошо, не хотите трагедию — обратимся к комедии! Аристофан! "Лисистрата" — это же энциклопедия психотерапевтических приёмов! Гинекей как пространство терапевтической сепарации! Вы только представьте... Лололошка дошёл до двери ванной. Рванул ручку. Вошёл. Развернулся. И посмотрел на Харриса, который уже стоял на пороге, открыв рот для очередной тирады. — Пошёл ты, — отчётливо, раздельно, глядя прямо в глаза, произнёс Лололошка. И захлопнул дверь перед его носом. Щёлкнул замком. Наступила тишина. Та самая, привычная, бетонная тишина. Но теперь в ней не было тяжести. В ней было только тяжелое, сбивчивое дыхание и бешеный стук сердца. А за дверью, после долгой паузы, раздался голос. Удивлённый, восхищённый, абсолютно искренний: — Гениально. Три слова. Два из которых — императив, одно — местоимение второго лица. Минимальными средствами достигнут максимальный эффект. Я как филолог снимаю шляпу. Как терапевт — засчитываю сеанс. Как человек... — пауза. — Как человек, я, пожалуй, пойду. Вы заслужили право побыть в одиночестве. Но имейте в виду: я этажом выше. Если захотите повторить — стучите. Или не стучите. Мне, в сущности, безразлично. Но если не стукнете — завтра в это же время мы продолжим. С лекцией о структуре "Улисса". Она, предупреждаю, длится восемь часов. С антрактом. Шаги. Пауза. Снова голос, уже от входной двери: — И, ради всего святого, откройте окна. Здесь невозможно дышать. Даже мне. А у меня, между прочим, четыре докторских, и я привык к самым разным условиям. Хлопок двери. Тишина. Лололошка стоял, прислонившись спиной к холодной кафельной стене ванной, и смотрел в одну точку. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, полчаса. Он просто стоял. На своих двоих. И дышал. Бетонная плита исчезла.