***

Стремительный горный ручей журчит по поросшим мхом булыжникам. Тропы, исхоженные редкими туристами-зеваками, остались позади; здесь только редкие земляные залысины среди лесной зелени да влажная, чавкающая под ногами глина там, где в менее засушливое время разливается поток воды. Скользким, склизким мхом поросли бока брёвен, словно врезанных в крутые бугристые берега поперёк русла. Сырость с нотками запаха подгнившей опавшей листвы. Низкое осеннее солнце местами пробивается сквозь поредевшие древесные кроны и выхватывает пятна пёстрого, рыже-бурого с вкраплениями не успевшей увясть зелени, ковра, которым покрыта земля, и блестит в переливах спешащей к подножьям гор хрустально-прозрачной воды. Шелест в кустах: ещё одна ящерка юркнула вглубь зарослей, спугнутая вескими шагами? Путник замирает, прислушиваясь. Лесные шорохи — без видимого источника и тихие, иногда настолько, что сомневаешься, не померещились ли, — стали ему привычным фоном, однако в последний час как будто слышатся всё чаще, и он не понимает причины. Короткий взгляд на ручей, невозмутимо продолжающий свой бесконечный бег. И — укол неясной тревоги — призрачной тёмной пеленой что-то на мгновение мелькнуло в отражении. Путник настороженно вскидывает голову, торопливо озирается; ничего... Стоит сердцебиению, частой дробью отдающему в уши, чуть утихомириться, он продолжает идти: теперь медленнее, внимательнее и едва не шарахаясь от каждого неожиданного звука. То там, то здесь шелестят потревоженные кусты и папоротники, потрескивают рассохшиеся ветки и изредка словно бы даже перекатываются мелкие камушки. Только путник пообвыкся со странной активностью лесных обитателей — иных разумных объяснений нет... не так ли? — как новая напасть. Быстрая тень за спиной; обернёшься — только осенний лес да извилистое русло ручья. Эхом — отзвук бесплотного звонкого смеха-колокольчика. Путник упрямо трясёт головой: что за дурные шутки разума? Вроде и не жарко, и пил и ел в достатке, а всё равно... чертовщина какая-то чудится. И снова — немного громче, немного ближе — ручейком-родником звенит призрачный смех. И чьи-то лёгкие, почти кошачьи шаги шуршат в сухой листве. И тяжёлое предчувствие беды повисает на сердце. Путник не хочет верить, но верит: его преследуют. Знать бы только, кто — что? — и зачем. Уж точно не голодный хищник. Путник почти жалеет, что всё не так просто: неизведанное пугает сильнее неизбежного. Он растерян, его мысли разбегаются в судорожной попытке решить, как реагировать. Спасаться бегством? Дождаться, пока загадочный враг не появится на глаза, и дать бой? Да и точно ли преследователь — враг? Короткий ехидный смешок звякает прямо под ухом, а плеча мимолётно касается что-то, отдающее холодом камня, и путник не выдерживает и срывается с места. Он бежит по скользким камням и грязи, оступаясь и спотыкаясь, но заглушивший боль и усталость страх неумолимо гонит его вперёд, вверх к истоку ручья. По ледяной воде плещут шаги невидимого — путник не смеет обернуться — преследователя. С глухим хрустом ломаются тонкие ветки, по рукам и ногам хлещут листья, в ботинках хлюпает вода: не раз и не два путник сделал неверный шаг и сорвался в неглубокое русло. Он — сам не зная, зачем; в надежде сбить преследователя со следа? — пытается свернуть подальше от ручья, но вокруг, как назло, сплошь то отвесные берега, то непролазные чащи. Он поспешно карабкается по каменным громадинам, между которых вода струится небольшим водопадом. Шаги за спиной — опасно близкие — не останавливаются и даже не сбиваются. Зыбкая мокрая галька под ногами. Валежник — не брёвна, тонкие ветки, но спутавшиеся стеной — поперёк пути. Одежда цепляется за сучья, ступни всё чаще подворачиваются. Впереди ручей уходит в грот. Ничего не поделаешь; путник протискивается в щель между скалами. Приходится сбавить шаг: слишком часто нога ступает на шаткий камень. Неглубокий разлом посреди тропы, незаметный из-за листвы, загнанной в закуток ветрами. Путник спотыкается, падает. Под его весом булыжники вперемешку с землёй проваливаются в пустоту внизу. В беспорядке обвала путник роняет рюкзак: там и еда, и фонарик, и вообще почти все вещи; хорошо хоть сам вроде бы цел. Если бы не страх, что таинственная тварь последовала за ним и сюда, он бы остановился и поискал потерю — но нет. Даже не отряхнувшись, путник спешит в неизвестность пещеры — на едва заметный просвет во тьме скалистого прохода. Подземный лаз встречает его сыростью и каменным холодом. Наконец: неужели выход? С замиранием сердца путник смотрит на открывшийся перед ним просторный грот. Мягкое, но почти не греющее солнце проникает сюда лишь сквозь узкие щели высоко над головой. Где-то — в незаметных трещинах и каменных пустотах — журчит вода. И почти одновременно в сознании путника вспыхивает две мысли. Первая — дальше идти некуда: виднеющиеся в паре мест теснины со входами, полузаваленными россыпями ломаных камней, слишком малы даже для ребёнка. Вторая — позади больше не слышно шагов преследователя. Пытаясь задавить растущее в груди чувство, что его загнали, как зверя, путник осторожно спускается по изломам низкой, но крутой скалы на дно грота и снова осматривается. Пусто — но смутная тревога никак не стихает. Шорох за спиной; путник оборачивается и потрясённо застывает. На полуметровом камне сидит девушка: босая, многослойные одежды — струящийся тонкий шёлк, прямые волосы, рассыпанные по плечам и спине, — чернота ночного неба. Черты лица тонкие, и мягкие, и отчего-то совсем не отпечатывающиеся в памяти: отведёшь взгляд — тотчас забудешь. А на раскрытой ладони отливает сочным тёмным изумрудом стрекоза: путник уже видел таких, пока брёл по течению ручья. — Ну здравствуй, дорогой гость, — в голосе будто звенят хрусталём мелкие льдинки. — Ты меня звал — и я шла за тобой. — Кто... что ты такое? Чего ты от меня хочешь? — похрипывая от долгих часов молчания, спрашивает путник. Девушка смеётся: до жути знакомым серебристым смехом. — Как невежливо, дорогой гость. Твоя удача, что мне нет дела до таких пустяков. А ведь я принесла тебе дар. — О чём ты? — Я вижу твою душу: ты ищешь чудес, новых мест, уголков, куда не ступала нога человека. Странствуешь, пытаясь утолить неизбывную жажду. И я пришла, чтобы помочь. Ты сможешь ходить туда, куда нет пути смертным, видеть — и чувствовать — так, как не способен дух, скованный смертной плотью. Ты... будешь свободен. Твой путь — твой поиск — никогда не прервут ни смерть, ни старость. — Ты... хочешь меня убить? — Не убить, отнюдь, — острота жемчужно-белых зубов, блеснувших в улыбке, кажется зловещей. — Освободить от плоти — да, однако ты, твоя сущность останется жить. — Ты хочешь меня убить, — твёрже повторяет путник, — и обречь на вечные скитания. Странно: он ничуть не сомневается ни в реальности происходящего, ни в словах девушки. — О нет — скитаются духи, которым застряли между жизнью и посмертием, которые не понимают, что им больше не место под луной. Но ты будешь — и намного более, чем прежде — частью этого живого, огромного мира. Пускай ты никогда не вернёшься домой, так ли велика плата? Ты ведь и сам вечно стремишься прочь оттуда, боясь завязнуть в омуте рутины. — Это не дар: это проклятие, и оно мне не нужно, — почти кричит путник. Он хочет развернуться, бежать прочь, но тело отказывается шевелиться. Изумрудная стрекоза спархивает с ладони девушки, а сама она быстрым, едва уловимым, но плавным движением оказывается на ногах. В руке — и откуда только? словно из ниоткуда появился в одной из складок шёлка — она держит кинжал. Рукоять — серый камень; лезвие — горный хрусталь. — Мой дорогой гость, — она ласково улыбается, и путника пробирает мурашками, — ну разве я говорила, что у тебя есть выбор? Изящные ноги невесомо ступают по камням. Глаза — что глубокие стремнины и беспроглядная тьма скальных расселин. Точный удар вгоняет колдовское лезвие в сердце, и нет ни боли, ни крови — только нестерпимо морозный лёд расползается по телу.