Часть 1

Резкое движение рукой — и тяжелая дубовая дверь захлопывается, отделяя его от внешнего мира. В глазах стоят слезы, которым, кажется, суждено стать вечными спутниками его внезапно потерявшей смысл жизни. Он смахивает влагу, вновь на секунду обретая возможность видеть внушительных размеров холл, кажущийся теперь пустым и мертвенно тихим. Под стать его душе. Скинув пиджак на холодный пол, Адриан проходит к белому, так полюбившемуся ей дивану, на котором они удобно устраивались каждый раз, когда хотели расслабиться после рабочего дня и понежиться в объятиях друг друга. На фоне шумел телевизор, до которого им не было никакого дела, ведь куда интереснее было наблюдать друг за другом. Удивительно, но казавшийся когда-то ярким пятном этой комнаты диван вмиг посерел в его глазах, собственно, как и вся обстановка в доме. Адриан в сотый раз думает о том, что без ее присутствия любая вещь или место кажутся ему раздражающе посредственными, ничем не примечательными, такими же, какой была его жизнь до встречи с ней. Такой же, какой она стала сейчас. Не в силах больше держаться на ногах, он падает на мягкую поверхность, всем телом приваливаясь к спинке. Звон тишины в ушах. Адриан отгоняет промелькнувшую было мысль включить телевизор, чтобы создать призрачную, но все же иллюзию того, что он не один. Это не помогало. Никогда не помогало, и он перестал примерно после десяти попыток. Ее здесь нет. Казалось, принять эту мысль означало смириться с тем, что ее уже никогда и не будет. Ни рядом, под его боком на любимом диванчике, ни в ее таком же светлом рабочем кабинете, ни где-либо еще. Адриан до боли зажмуривает глаза, поднося к губам кулак и впиваясь в него зубами. Скулит, тщетно пытаясь сдержать крик и хотя бы на минуту забыть о произошедшем. Как будто о таком когда-нибудь можно забыть. Нет, это не отпускает, заставляя раскачиваться из стороны в сторону, потому что ты просто не знаешь, куда себя деть, как убежать от этого. Да и есть ли смысл бежать? Оно всегда догоняет, вновь вынуждает вцепиться в волосы, закусить руку до глубоких ямочек от зубов на коже, делать с собой что угодно, лишь бы не чувствовать отравляющей боли. Раньше Адриан не понимал, почему люди по собственной воле могут причинять себе физическую боль в попытках унять душевную. Раньше он так много чего не понимал. Иронично, но сейчас ему остается только это. Выть, потому что по сосудам, кажется, течет уже не кровь, а отчаяние, прожигающая вены безысходность, чувство беспомощности и абсолютное непонимание. Отвратительное чувство, когда ты просто не знаешь, что делать дальше, как справиться с болью, сидящей внутри тебя и давящей на органы. Адриан сжимает и разжимает подрагивающие пальцы, будто не зная, чем еще занять руки, потому что все, чего он желает сейчас, — расцарапать себе лицо, впиваясь ногтями и оставляя кровавые полосы на коже, которой она так любила касаться. Выдрать с корнем волосы, которые она любила перебирать, пока он лежал на ее коленях, или бить кирпичные стены костяшками пальцев, превращая их в кровавое месиво. Что угодно, лишь бы не чувствовать горечь утраты. Он задерживает дыхание, мысленно крича. Безысходность. Ты не знаешь, что тебе делать дальше. Не знаешь. Не знаешь. Не знаешь. Такая банальная фраза, смысл которой понимаешь только тогда, когда сталкиваешься с этим самостоятельно, и Адриан вновь ловит себя на мысли, что этого он тоже раньше не понимал, ведь, казалось бы, всегда есть выход. Она всегда его находила. Голову разрывает изнутри, потому что он все так же сидит не дыша и будто крича в себя. В комнате по-прежнему тихо, но мысленный крик создает неприятный звон в ушах, и кажется, что еще немного, и ты просто лопнешь, разорвешься и размажешь свои внутренности по светлым стенам. На тебя что-то давит, и ты не можешь понять… то ли воздух вдруг стал в тысячу раз тяжелее, желая расплющить тебя как жалкое насекомое, то ли это все та же безысходность рвется наружу, кроша хрупкие кости, по миллиметру разрезая чувствительную плоть и выдавливаясь из-под кожи, словно гной. Он ее не уберег. Не смог спасти, хотя клялся всегда защищать и быть опорой. Он знал, что, будь она рядом, то успокоила бы его, просто коснувшись ладошкой щеки, привлекая внимание, и посмотрела бы в глаза, так, как умеет только она. Широко распахнутые, цвета неба, дарящие надежду. Смотрящие с нежностью и нескончаемой добротой, словно ее могло хватить на всех, словно она была готова любить весь мир и в то же время только его одного. Она бы мягко улыбнулась, лишь слегка приподняв уголок губ и молча показывая, что все будет хорошо. Будто она все поняла, только взглянув на него, и все-все знает. И не было необходимости объяснять, потому что она могла почувствовать то же, что он, без ненужных порой слов, могла поддержать и вселить надежду всего лишь взглядом и еле ощутимым касанием. Ему хватило бы просто смотреть на нее, видеть синеву глаз, которые будто светились, когда она занималась любимым делом. Призывно распахивать объятия каждый раз, когда она радостно улыбалась и бежала ему навстречу. Смыкать руки за ее спиной и прижимать хрупкую фигурку к себе, будто в попытке укрыть от всего мира. Если бы она только знала, как же сильно он скучает… Но этого больше не будет, и как же отвратительно было осознавать это, мириться с этим и знать, что прошлое не вернуть. Если только… Он ударяет по деревянному подлокотнику, убеждая себя даже мысленно не произносить это. Но так хочется… предотвратить все. Исправить, зная, что это не под силу, наверное, никому больше. Загадать свое самое заветное желание и позволить Камням Чудес его исполнить, зная, что ей это уж точно не понравится. Что она даже, возможно, не простит его. Но, может, это не так уж и важно, если он сможет изменить все?.. — Папа? — слышится испуганный голосок. — Эмма, — Адриан резко поднимает голову. Комната расплывается перед глазами, но он видит неуверенные шажки ребенка. — Иди ко мне, — он призывно тянет руки к дочери. — Ты плачешь из-за мамы, да? — малышка садится на колени к отцу, с тоской глядя ему в глаза. Она все понимает. — Я тоже по ней скучаю… Мужчина не отвечает, лишь сильнее сжимает веки; острая резь пронзает глаза, и Агрест стонет от боли. Он должен держаться хотя бы ради дочери, но он так устал быть сильным. Так смертельно устал… — Папочка, пожалуйста, не плачь, — Эмма тянется к щекам мужчины, стирая мокрые дорожки. Ее ручки такие нежные, касаются так же ласково, с той же всепоглощающей любовью, как руки Маринетт когда-то. Кажется, сегодня ее очередь успокаивать его. — Не буду, солнышко, — Агрест перехватывает ладонь малышки, запечатлевает поцелуй на ней. Его Эмма, его белокурый ангелочек. Его самый дорогой подарок, который восемь лет назад преподнесла ему любимая жена; жена, которую он не смог спасти. И теперь Агрест не знал, как смотреть в глаза их дочери, которая после смерти мамы будто потеряла частичку своей души. И, хоть у нее и остался любящий отец, заботливые бабушка с дедушками, вмиг лишиться почти самого дорогого человека было до безумия страшно. Ее жалели, утешали и поддерживали, и больше всех старался сам Адриан… Ему стоило огромных усилий шептать дочери слова о том, что мама сейчас далеко на небесах и ей там очень спокойно, когда девочка кричала темными ночами от кошмарных снов. Обнимать ребенка, будто пытаясь через касания забрать всю ее боль себе, чтобы этот маленький, невинный человечек не вздрагивал и не срывал горло от плача, постоянно задавая вопрос, почему любимой мамы больше нет рядом. Чтобы спустя всего день или два со дня смерти Маринетт Эмма не забегала как обычно в ее кабинет, желая рассказать очередную новость из знаменитого даже спустя столько лет ЛедиБлога. Ведь не обнаружить ее на привычном рабочем месте и спустя секунду вновь осознать, что ее уже никогда здесь не будет… Каково это? Наверное, что-то отдаленно похожее может ощутить девушка спустя какие-то минуты после расставания с любимым человеком, когда, выходя из такси, по привычке протягивает ему руку, а он стремительно прячет свою в карман. И тот миг, когда ты понимаешь, что прошлое осталось в прошлом и тебе нужно как-то попытаться жить дальше, становится переломным. Как раньше уже не будет. Сейчас малышка, удобно умостив головку на коленях Адриана, дремлет, убаюканная рукой отца, которая не спеша перебирает волосы ребенка. Агрест поднимает голову, переводя взгляд на мирно покоящуюся как она на полке фотографию. Их совместную фотографию, на которой она стоит совсем рядом с ним, живая, теплая и такая счастливая. Он рассматривает ее, взвешивает все за и против, хотя сам для себя давно все решил. Он сделает это. Конечно, он сделает, ведь иначе и быть не может. И пусть сейчас он проклинает ту секунду, когда Бражник улучил момент и сумел задеть его прекрасную Леди, его жену… Пусть ненавидит себя за то, что не успел ее прикрыть, не смог защитить от Хищной Моли и самой смерти… Скоро все станет как раньше. Так, как и должно быть…