...

      А ведь это действительно школа. Оживленная, шумная, старая. Со скрипучими средними половицами по дороге в жилую часть. И за открытыми окнами — зелено, ветренно, соловьи поют, свежестриженной травой пахнет. Кроссовки по дорожкам, глухой перестук боккенов, смех.       А за смехом — легким, заливистым, соловьиным — ледяная мгла и бездонная пропасть.       У каждого из них — своя.       Что-то такое говорил немецкий ученый: про тень и борьбу с демонами. Еще пару месяцев назад он считал это пустой болтовней.       Внутри каждого...       Девчонка с каштановыми, почти рыжими в вечернем свете волосами, напоминает солнце. Смотрит пристально, смеется, щурится, машет ему рукой и убегает вприпрыжку, громко, скрипя половицами. Оставив за собой странный кусочек тепла, прогревающий изнутри. Итадори смотрит на пыль, кружащуюся в лучах солнца, и ее низкий голос кажется ему таким же теплым. Спустя несколько мгновений его перекроет другой, тоже низкий — ледяной и бездонный.       Внутри каждого из них — тень. Потому они и могут так искренне улыбаться.       Итадори Юджи знает это как никто другой.       У Юджи — свой собственный демон. Большую часть времени тихий, остальную — беспощадный. Он ждет. Чего-то.       Чтобы что-то в нем надломилось.       Неосязаемо, незначительно, постепенно.       Тонкой паутиной расползлось по сознанию: в каждую вену, в каждую клетку, под каждый ноготь. Чтобы незримые трещины, как струны под пальцами, звенели. Демон не торопится.       И когда стихают соловьи и прячется солнце, Юджи слышит.       Его приглушенный смех, треск собственных ребер и оглушительную тишину. Как кромешная тьма обхватывает щиколодки и тянет, тянет…       И понимает, что падает.       Глубже...       Поднимает брызги, сплевывает, и открывает глаза. А бездна-то, оказывается, глубиной по колено, и лететь недалеко, и даже не прохладно. Встает, распрямляется, выжимает пропитанную алым одежду.       Демон смотрит, и ухмыляется. Итадори тоже. Потому что навалять паршивцу — святое дело! Потому что знает — это его территория. Его сознание, его тело, его жизнь. Юджи прятать нечего, он смотрит в глаза, красные как адское пламя, и такие же замерзшие. Заносит кулак...       Вот только тьма заглатывает, и он больше ничего не видит.       Лишь чувствует.       Как почерневшие ногти раздирают его изнутри, как неразложившиеся пальцы сдавливают шею, ломают челюсть, пробираются в горло... А потом просыпается.       И вновь слышит омерзительный смех, в этот раз под левым ухом.       А во рту стоит вкус гнилой плоти.       Итадори не любит копаться в себе. Особенно в той части, которая не его. Он давно для себя решил, что трон из костей и кровавое озеро — где угодно, но не с ним. Не в его вкусе, не на его вахте, не пока еще дышит. А как перестанет — и демона за собой утащит.       А Рёмен Сукуна позволяет ему так думать. В конце концов, какое ему дело до того, что о нем думает какой-то пацан. У них контракт. О котором Итадори не помнит, но в который таки умудрился внести свое условие. Раздражающий и одновременно занимательный фактор, только и всего.       Пешка, возомнившая себя ферзем.       Впрочем, Рёмен на эту роль и не претендует. Он уже знает кто займет ее, в свое время.       Партия уже начата. А дальше…       Юджи догадывается. Не столько логикой, сколько сердцем: в конце-концов, оно у них одно на двоих. Двуликий демон по-прежнему держит его в своих пальцах, а Юджи держит Двуликого.       Он слишком хорошо помнит день, когда потерял себя.       Итадори держится. И сдерживает. Соловьиный смех замазывает трещины, теплые лучи прогревают так далеко, как только достанут. Недостаточно далеко, но все же.       Юджи не думает о том, что может сломаться. Свое будущее он решил еще в день, когда проглотил первый палец. Потому и живет даже не минутой, мгновением. У него простая задача — спасти как можно больше жизней, найти оставшиеся пальцы, и умереть. Вместе с демоном.       Он не думает о Двуликом иначе, чем о монстре. Он знает его лучше, чем кто-либо. И тишину он не любит больше, чем гадкий привкус.       Он чувствует его под кожей.       Эту ледянящую мерзость. Отторжение, неприятие, воплощение всего, чем он сам не является.       И Сукуна это тоже чувсвует, но видит больше. Их схожесть, о которой Итадори не думает, и которую не замечает.       Двуликий уже давно видит в нем больше, чем свое тело. Итадори не уступает. Он верит в себя настолько, что не боится даже Короля Проклятий. Хотя нет, боится, но умудряется об этом забывать. Пацан упрям. Слишком упрям. У него крепкое тело, но желание не уступать — еще крепче. И есть в этом что-то темное, что-то от самого Сукуны. Они похожи больше, чем Итадори готов признать. Они оба ненавидят проигрывать. Они оба ненавидят когда что-то идет не так. Когда что-то идет против их разрешения…       Рёмен ухмыляется.       Он смотрит. Как с каждым днем замерзают глаза и гаснут улыбки. Как пустеют коридоры, догорает солнце, и приближаются сумерки. Медленно, неотвратимо. Даже та резвая девка поутихла.       Пацану лишь кажется, что он прежний. Совсем скоро он узнает какова на вкус самонадеянность.       Он хочет, хочет, на это смотреть. Как неумолимо, постепенно, они проваливаются в бездну, из которой нет возврата. Его бездну.       Итадори — лишь часть игры.       А Сукуна не любит хрупкие игрушки. ***       Итадори Юджи вытирает кровь, в этот раз настоящую, и ему кажется, что она не смывается. Уже не в первый раз. И снова сомневается в реальности.       По ту сторону черты, убийство становится концептом. И сама черта растворяется, стоит лишь обернуться.       Где-то там, в туманном прошлом, они сровнялись с теми, кого ненавидели.       И теперь, стоя с врагом на одной земле, Юджи чувствует неясное облегчение. И вспоминает, что его демон тоже когда-то был магом.       Впрочем, он давно уже прокляние.       Юджи смотрит на руки в ожидании красных глаз и надменного смеха, как две одинаково сильные ладони вцепляются в его плечи и тянут вверх, ставят на ноги. Фушигуро буравит взглядом, толкая в спину, Кугисаки хватает за рукав и тащит. Туда, где поют соловьи и так знакомо стучат кроссовки.       Потому даже если стихнет ветер и погаснет солнце, даже если больше никогда не услышит теплый скрип половиц и перестук боккенов, шутки Панды и жаргон Инумаки, он не оступится. И не отступит. Ради тех, кто эту бездну никогда не увидит.       Делает шаг вперед.       И вопреки всему, не сомневается.