Сердце

Лена, 2019  — Пап, ты сегодня на работу идёшь? — этот вопрос я задавала ему каждое утро, уже не надеясь на ответ. Но ритуалы делают нашу жизнь чуть более стабильной.  — Чего оделась как шлюха?  — Нормально всё, —  пробухтела я, оглядела себя в зеркале. Джинсы-бойфренды, обтягивающая майка на бретельках. На голове я заплела тугой хвост с тонкой косичкой, — сегодня Тамарка придёт, за квартиру платить.  — Нет у меня денег, — грубо отрезал отец, отхлебнул из гранёного стакана жидкость с характерным запахом спирта.  — Не стыдно тебе? Десять утра, а ты уже датый.  — Поучи меня еще, — он отпихнул меня и зашёл в гостиную, захлопнув старую деревянную дверь с мутно-бирюзовой стеклянной вставкой. Из телевизора там раздался звук мозгосушни для безработных и пенсионеров.  Пока манерный ведущий обсуждал очередного извращенца, я поправила прическу, побрызгалась духами, которые подарил мне Ник на Новый Год. Всегда прятала их от отца, а то алкоголик со стажем не очень разборчив в том, чем опохмеляться.  Что-что, а вкус на ароматы у Миронова был замечательный: в парфюме отчетливо прослеживался мандарин, чуть меньше жасмин. Совсем немного, если принюхаться — кокос, однако запах не был сладким, я бы назвала его новогодним. Но поскольку это были мои единственные духи, новогоднее настроение у меня было уже полгода.  С переездом с проспекта Мира, моя дорога до училища растянулась с пятнадцати минут ходьбы до двадцати на троллейбусе и еще сорока на метро.  В старом салоне с противными малиновыми поручнями с треском захлопнулись двери и мы тронулись до следующей остановки. На ней была железнодорожная станция, поэтому начинался ад: давка, толкотня и «женщина, дайте сесть!». Такие же «замкадыши», как и я, добирались до учебы или работы. А я успевала себе выбить место в дальнем углу и до самого метро старалась даже не дышать.  В одной руке я сжимала свой прозрачный мини-рюкзак синего цвета, в котором лежала пачка сигарет, карта «Тройка» и последние триста рублей на неделю, в другой — работы по черчению на просмотр, завернутые в полиэтиленовый пакет.   Отца должны были вот-вот уволить с работы. Спросите, откуда у меня хоть какие-то деньги? В мессенджере уже неделю висело непрочитанное сообщение от Ника: «Лен, я знаю у тебя с деньгами проблемы. Родители поставили лимит, но буду кидать хоть сколько-то».  Алиса, чтоб её. Наверняка сама ему всё растрепала, Никита никогда первым ничего не спрашивает. Зачем мне его помощь? Только душу травить. Он, конечно, обязался мне помогать, но видя его имя в сообщении от банка, было ощущение что мне по сердцу полоснули ножом. Было бы куда проще, если бы он просто исчез. Однако, я не отправляла назад переведённые деньги. Гордость уходит на второй план, когда питаешься одной гречкой и чаем из пакетиков по акции.  На зелёной ветке, как всегда шумели старые номерные поезда. Мои дешёвые наушники никак не перекрывали этот шум, поэтому музыку слушать не получалось.  По-моему, даже самый позитивный человек на планете не смог бы найти тут никаких положительных моментов: всё в моей жизни катилось к чертям. Завтра я окажусь на улице вместе с папашей-пьяницей.  Но везде, кроме своей головы, я была улыбчивой, энергичной девчонкой, с которой все здороваются. Эта маска позволяла мне ненадолго ощутить себя той, кем не являюсь. Обрести мимолетную уверенность в себе, увидев фальшивые улыбки своих знакомых, которые, я уверена, даже не поднимут трубку, случись что серьёзное.   А перестав носить закрытую одежду, я ещё и понравилась Кириллу с четвёртого курса. Он всегда был диджеем на студенческих тусовках. Удивительно: один раз наденешь топик, вместо толстовки-мешка, и тут ты уже попадёшь на вечеринку для старшекурсников, а затем и станешь девушкой «того крутого парня». В нём нет ничего особенного, кроме высокого роста, бестолковости и харизмы. Ну и толпы влюблённых фанаток. А мне он и цветы дарил, и в ресторан приглашал. Так что моя самооценка невольно подскакивала, когда я думала о том, сколько девчонок мне завидуют. Сам Кирилл мне был не нужен — я имя-то его запомнила на третьем свидании, после первого секса.  — Привет, малая, — он встретил меня у турникета и сразу же схватил за задницу.  — Привет, Кирюш, — ответила я, сгорая от испанского стыда, — я на пару, и так опоздала.  — А как же покурить?  — Ну-у, вечерком подвезёшь меня до дома, может ещё что тебе обломиться, — я смущённо посмеялась и побежала к своей аудитории.  — Балабанова, вовремя. Я уж думал «н» поставить, — сказал молодой преподаватель, имени и предмета которого я не помнила.  Через минуту в аудиторию влетел Ник. Необычно для себя, чуть менее печальный, чем обычно. В той же серой толстовке на молнии, мешковатых джинсах и массивных кроссовках.  В аудитории было два свободных места, на последней парте, куда никто не садился из-за адского солнца, и на первой, перед преподавателем. Угадайте, какое из них было занято мной. Ник окинул меня своими прозрачными, сверкающими глазами и пошёл на место, где обычно сидят отличники, но не сегодня.  Этот взгляд заставил меня покраснеть. Я так надеялась, что он больше не будет ходить, уже отвыкла видеть его каждый день.  — Миронов, ты издеваешься? — ехидничал препод — Вы типа не вместе были? Нашли время зажиматься! Подходим по одному, отвечаем реферат. В папке с работами у меня лежало несколько листов, аккуратно распечатанные шрифтом «Times New Roman».  Я вспомнила те долгие времена, когда Ник не знал, что я в него влюблена. Я часто смотрела на него. Такого сосредоточенного над своей работой, задумчивого, романтически красивого. Когда он замечал, что за ним наблюдают и оборачивался, врезаясь своими колючими глазами в мои.  Так и сейчас я стыдливо отводила взгляд, будто бы в лагере ничего не было. Но на этот раз и он часто глядел в мою сторону.  — Балабанова следующая отвечает, — услышала я сквозь свои мысли.  — Сука! — прошептала я и принялась повторять реферат по истории искусств.  Хотя, можно было и не стараться. Мало того, что я писала эту нудятину сама, а не скачала из интернета, так еще и препод докапывался до каждого моего слова, расспрашивая что оно значит. За пятнадцать минут моих страданий он завалил меня триллионом вопросов и к концу я отвечала уже не так уверенно.  — Ну скажи, что мне с тобой делать, Балабанова?  — В каком смысле? — усталым голосом спросила я. Аж голова разболелась.  — Это еле-еле три. И то потому, что сто процентов оригинальности, — сухо сказал мужчина, глядя в монитор ноутбука.  — Вячеслав Семёнович, вы гоните? Она на два вопроса не ответила, — сказала наша быдловатая староста с обострённым чувством справедливости.  — Саш, не надо, — тихо сказала я.  Девушка села на своё место, оглядывая равнодушных одногруппников. Для них-то, конечно, тройка — это нормальная оценка. А я слечу со стипендии, которая мне сейчас вообще не лишняя.  — Правильно, Волкова. Вы, кстати, следующая отвечаете, готовьтесь, — он оторвался от экрана, — ну что, Балабанова, зачётку? Или попытаешь свои силы на пересдаче?  Так и так стипендии мне не видать, а в случае второго варианта мне ещё и придется тащиться сюда из Подмосковья небось в субботу в восемь утра.  Я вздохнула и кинула ему зачётную книжку, наблюдая за тем, как он вскидывает голову, задрав нос: — И запомните, на пять историю не знает никто. На четыре её знаю я. Ну а вы, соответственно… — «вы» он сказал так, будто вместо него было слово «говно».   — У вас история искусств, — опять вмешалась староста.  — Тем не менее, это всё же история. Балабанова, иди на своё место. Александра, к пьедесталу!  Я, белая как стена, на ватных ногах доковыляла до своей последней парты. За головами двух высоких парней, поставив рюкзак на стол, я и скрылась, разлегшись на парте и пряча голову за руками. Хотелось плакать, но не в аудитории, уж точно.  — Лен, всё нормально? — шепнул кто-то из девочек.  Знаете, когда вас спрашивают, всё ли нормально, когда у вас ком в горле и вы вот-вот разревётесь, эта фраза становится кнопкой от ядерного оружия.  Я не ответила, только глубже зарылась в руках, стараясь не всхлипывать.  Пара закончилась, после неё было окно.  Посидеть было негде, поесть рядом с универом тоже, так что я пошла в столовую. Еда там была слишком дорогой и невкусной, поэтому я подсела к болтающим девочкам.  — Вот гандон этот препод! — сказала Саша — Главное ничему не учит, а ведёт себя как пуп земли.  — Да ладно, чё ты переживаешь. У тебя ж четвёрка, — сказала наша туповатая одногруппница, стуча по столу свежим маникюром, — это меня он, блин, на пересдачу отправил.  — Может, потому что надо было не только самой реферат распечатать, а ещё и написать? — съязвила Саша. — Лен, ты чё ничего не ешь?  — Да я на диете, — отмахнулась я.  — Чего, для Кирюши стараешься? — усмехнулась девушка, сидевшая напротив Саши. Как ни пыталась, не могу вспомнить её имени.  — Лен, вот ты где. Везде тебя ищу, — прибежал к столу запыхавшийся Никита, — пойдём поговорим.  Девочки молчали. В такой ситуации, настоящие подруги бы начали защищать и наезжать, говоря что-то вроде «Она не хочет с тобой разговаривать». Но я и не ожидала многого от них.  — Я не хочу, — сказала я, смущённо улыбаясь.  Смущённо, потому что всю мою любовь к нему перечёркивали те годы, когда он меня игнорировал. Я очень хотела быть с ним, но насильно мил не будешь, поэтому с отказом у меня бы получилось смириться. Но только не с равнодушием.  Узнав всю правду о его детстве, тогда, в лагере, я стала страдать ещё больше. Почему он за несколько лет не рассказывал мне об этом? Я думала мы как минимум хорошие друзья, я бы его выслушала и обязательно поняла. Ему ведь это было важно? Я могла всё это дать, но он почему-то не видел этого.  Всплывали в голове сцены из детства, где я требовала к себе внимания родителей. Хотела заболеть какой-нибудь смертельной болезнью, чтобы все вертелись вокруг меня.  Но я не любила вспоминать прошлое, как Аня, которая могла часами блуждать по своей памяти. Зачем думать о том, что причиняет тебе боль? Особый вид мазохизма?  Так что, потихоньку, неумело и глупо, я старалась жить настоящим. Но моя потребность в человеке, который будет боготворить меня, никуда не делась. Мне даже не обязательно любить его или её, главное чтобы я была в приоритете, чтобы меня заваливали комплиментами и привязались до такой степени, чтобы не могли без меня жить.  Но, видимо, я была чересчур доброй, чтобы так изводить человека. За те два года воздыхания по Никите, я научилась ценить чувства других людей, потому что на себе ощущала каждый день, насколько это мучительно.  Диссонанс. Так и получалось, что я металась между двух огней.  Никита, ради которого я несколько лет была готова на всё, и Кирилл, на которого я даже не хочу тратить время, описывая его внешность и характер. Но зато я была богиней в его глазах, а куча девчонок завидовали мне чёрной завистью. Мой внутренний ребёнок хлопал меня по плечу и потирал ручки, ехидно ухмылясь и радуясь: мы получили, что хотели. — Почему? — спросил Миронов с каменным выражением лица.  — Ты не видишь, я разговариваю? — две пары хлопающих глаз — одни густо и небрежно намазанные тушью, другие аккуратные, с наращиванием «классика», бегали с меня на Никиту и обратно.  — А когда ты на мои сообщения не отвечала, ты тоже разговаривала? — в его голосе дрогнула злость.  — А тебя это ебать не должно, — я встала из-за стола и пошла в коридор.  Ник неспешно увязался за мной. В коридоре я совершенно случайно наткнулась на Кирилла.  — Как ты, малая? — он схватил бегущую меня в охапку. Он всегда называл меня «малая», по имени лишь пару раз. Не исключено что он не помнил его вовсе.  Я игриво посмеялась и поцеловала его в губы.  — Да вот, троечку получила, — псевдорадостно сказала я.  — О-о, круто! — он улыбнулся во все тридцать два.  Я помнила, что Ник всё ещё стоял в конце коридора.  — Ну что, я могу сегодня вечером на что-нибудь рассчитывать? — продолжил он.  По правде, его максимумом были дешёвые подкаты к таким же недалёким девчонкам. Только они им и восхищались. На деле — десять минут «туда-сюда», пока ты не чувствуешь абсолютно ничего и пытаешься не заржать от его надменного выражения лица.  На вопрос «ты кончила?» я ответила утвердительно. Наверное, Кирилла тогда смутило моё абсолютно каменное лицо, но это никак не помешало ему считать себя альфа-самцом, красавчиком и вообще самым сексуальным мужиком на планете. Меня тошнило от его тупости, смазливости и самовлюблённости. Поэтому, когда я с ним целовалась, то закрывала глаза совсем для другого. Чтобы представить на его месте кого-то ещё.  — Посмотрим, — посмеялась я, включив дурочку.  — Сука какая же ты красивая!  Он напоследок поцеловал меня в губы с языком. Захотелось почистить зубы.  После пар я ехала с ним в новеньком чёрном «Порше» и думала только о том, какие у него вкусные сигареты. Дорогие, импортные, с ягодным фильтром и хорошим, плотно забитым табаком. Мы катались где-то на окраине, неподалёку от моего дома.  — Жарко, включи кондиционер, — сказала я. Дышать было абсолютно нечем несмотря на открытые окна.  — Конечно, малая. Хотя если тебе жарко можешь раздеться, — казалось, он сейчас обкончается от самого себя.  «Какой же ты долбоёб». 

25 — культодиночества

Асфальт наполнил трещины Водой из грязи и листвы

— Ха-ха, ну ты шутник, — выдавила я из себя и сняла майку, оставаясь в кружевном лифчике.  — Ну так неинтересно, — сказал он обернувшись, отвлекаясь от дороги.  На дороге не было машин, поэтому я совсем сняла верх, высунув голову из окна машины. Пусть посмотрит мальчик, мне не жалко. А шум летнего ветерка отвлекал меня от отвращения к тому, где я нахожусь и с кем.  Всё на свете бы отдала, если бы на его месте был Никита. 

Мой путь лежит через овраг Овраг покинутый как ты

Вспоминаю его ледяные глаза, таращившиеся на меня сегодня в коридоре.  Казалось, у меня сейчас взорвётся голова. И сердце. Сколько же всего перенесли эти две части меня. Что делать сейчас, я уже не знаю.  Вроде бы он готов быть со мной, а я… Мы встречались и нужного мне внимания я не получала. Я буду чувствовать себя нелюбимой. В то время как Кирилл мне абсолютно безразличен. Зато меня все знают, обсуждают… То, чего я всегда хотела, а почему-то несчастлива.  Доехала до дома я уже одетая, всю дорогу делая вид, что не замечаю его намёков на минет за рулём.  — До завтра? — сказала я, надеясь что он больше не полезет.  — Не ну сиськи у тебя зачёт, конечно, — усмехнулся он и потянулся, чтобы поцеловать.  Вдруг мы услышали знакомый громкий голос: — Выйди пожалуйста, надо поговорить!  Ник стоял с пышным букетом красных роз возле моего подъезда, пытаясь докричаться до моей квартиры на третьем этаже. 

И уходя в ночи в леса Мне хочется себя убить

— О, это ж Миров с твоей группы!  — Миронов.  — Да какая разница, — он посмеялся, — чё он тут делает?  — Не знаю, слава богу мне в другой подъезд, — я посмеялась и поймала себя на мысли, что если начну над ним смеяться вместе с этим придурком, предам свои чувства.  — Романтик подъездный, ха-ха-ха! Кто вообще слушает что он говорит со своим каменным ебалом?  Я зажмурилась. Стало вдруг так больно и обидно. Нет, я, всё таки, люблю Никиту. Хватит игнорировать свои чувства, достаточно того что на протяжении моей жизни этим занимались другие люди.  — Давно хотела тебе сказать, секс это не твоё, — сказала я даже не глядя на него, а с интересом наблюдая за Ником.  — Ну не хочешь выходить, я тебя заставлю! — кричал он.  Я ужаснулась. Миронов взял зажигалку, залез рукой в мусорку, достав оттуда газету и поджёг, бросив её обратно.  — Слышь, ты сейчас без зубов останешься! — из окна моей квартиры высунулся отец, уже сильно пьяный и выплеснул на землю что-то из стакана. Похоже водку.  Спиртное попало ровно в урну. Пламя моментально вспыхнуло и перекинулось на подъезд и на самого Ника.  — Твою мать!  Я выскочила из автомобиля, уже не слыша что мне орёт Кирилл. Но кажется он назвал меня шалавой. 

Разводишь руки словно крылья Но некому ловить

— Никита! Какого хрена? — я побежала, шлёпая тряпичными кедами по грязным лужам.  Когда я злилась, называла его полным именем.  У него загорелась кофта, его любимая серая толстовка. Я лезла, пытаясь помочь.  — Да отойди! — закричал он и бросил её на траву, оставаясь в одной футболке.  Из подъезда начали выбегать люди, всё быстро потушили, даже без пожарных. Так что все живы и здоровы.  Отец из дома не выходил. Интересно, а был бы реальный пожар, он так бы и сгорел в квартире?  Мы с Ником сидели на бордюре. Молчаливые и поникшие.  — Молодёжь, — к нам подошёл какой-то дедок, я пару раз его видела на лавочке во дворе, — не видели, что случилось? А то люди волнуются.  — Не знаем, — ответила я.  Сосед ушёл, а мы так и остались сидеть в ступоре. Мне уже было холодно в одной майке, Нику тоже. Совсем стемнело, да и лето намечалось прохладное.  — Лен, — он обернулся, обращая моё внимание на ещё стоящую машину Кирилла, — ты хочешь туда вернуться? 

Звёзды проложат наши пути

— Не хочу, — я легла ему на плечо и глубоко вздохнула. Будто протрезвела.  Когда люди совсем разошлись, прибежал этот блаженный:  — Слышь, тебе в морду дать?  Ох, это он зря.  Никита аккуратно убрал мою голову со своего плеча, оставив лёгкий поцелуй на макушке. Медленно поднялся, угрожающе вытягиваясь в свои лосиные два метра. Миронов был выше его на голову, если не на две: — Ну дай, — злобно ответил он.  Я с опаской подошла к ним и придержала Ника за плечо: — Не деритесь пожалуйста, я этого не переношу!  — Раз ты просишь, малая, — на этих словах пальцы Ника, сжатые в кулаки, хрустнули в мёртвой тишине двора, — не охота об него руки марать, — он театрально ударил кулаком о свою ладонь. — Хотя какая ж ты малая, ты шлюха!  Он только успел договорить, как ему прилетело кулаком в глаз.  — Всё, тебе пиздец! — воскликнул Ник, надвигаясь на лежащего на асфальте Кирилла.  — Никит, не надо, пожалуйста!  — Да, Никита, не надо, подумай! — взмолился он, пытаясь уползти от него лежа на спине.  Он поднял его за шкирку и приложил к ближайшей машине, оставляя несколько сантиметров до капота.  Я чувствовала его тяжёлое дыхание. Почти заплакала от страха. Ник действительно выглядел, как безумец, в порыве агрессии.  — Извинился немедленно! — басом прокричал Миронов.  — Извини-извини-извини! — бормотал Кирилл, глядя на оторопевшую меня.  Ник хотел бы приложить его лицом к капоту, тот уже завизжал, как котёнок.  — Ник, я прошу тебя! — закричала я ему почти в ухо.  Миронов грубо отшвырнул его в сторону, так что бедолага чуть не упал в траву.  — Сдрыснул отсюда, — процедил он и Кирилл моментально побежал к своей вычищенной машинке, вытирая кровь с лица.  — Всё-всё хорошо, — заплетающимся языком говорила я, обнимая Ника за пояс и сжимая его руку, — просто дурак. 

Звёзды укажут куда идти

Никита, пару минут стоял как истукан, затем медленно, сначала едва касаясь, а потом крепко, обнял меня второй рукой, поглаживая по волосам. Под его тяжёлой ладонью они поскрипывали, пересушенные сто пятисотым обесцвечиванием.  Сейчас я поняла всю силу его постоянного молчания. В какие-то моменты слова и правда были не нужны. Мы ещё долго стояли так, целовались, держались за руки. Никогда не было такой искренности в этих действиях, как тогда. 

Сжигая за собой мосты

— Прости меня, — сказал он, оторвавшись в очередной раз от моих губ, — я всё ещё не знаю и не понимаю, как любить. Но буду учиться на твоём примере, если ты захочешь.  — С чего бы мне не захотеть? — мечтательным, усталым голосом спросила я, стоя на носочках, поставив подбородок на его плечо.  — Думал, ты не дашь мне шанса, а захочешь повторить историю Онегина и Татьяны.  Я встала полностью на ноги и вновь запрокинула голову, чтобы смотреть ему в глаза: — Где твоя уверенность, Ник? — послышался мой звонкий смех.  И о чём я раньше думала? За эти двадцать минут я испытала больше настоящих эмоций, чем за последний месяц.  — Видишь, значит, работает, — я уже забыла, как выглядит его улыбка, настоящая, не выдавленная. Не видела его таким уже несколько лет, — как ты вообще? — его голос чуть дрогнул, он обнимал меня за плечо, пока мы не спеша бродили по двору, передавая друг другу последнюю сигарету.  — Да всё просто прекрасно, — поникшим голосом ответила я, — со стипендии слетела, из квартиры выселят завтра.  Усевшись на холодную лавочку, я задрожала от холода. Будь у Ника толстовка, он бы отдал её мне. 

Уходишь ты, уходим мы

Мой подъезд оставался в поле зрения, и я увидела фигуру, напоминающего своего отца. Он, в майке-алкоголичке, с двумя пластиковыми сумками, в которых продают пирожки в электричке, сел в такси и уехал.  — Чё-то я сейчас вообще не поняла, — я сорвалась с места и побежала к тому месту, откуда он только что уехал.  — Лен, что случилось? — Ник быстро догнал меня и открыл дверь в мой подъезд.  Я даже не стала ждать лифт и на всех порах рванула вверх по лестнице, к своей квартире.  Дверь открыта, в прихожей горит свет.  — О, Леночка, — Тамара Петровна, низенькая интеллигентная женщина, хозяйка нашей квартиры.  — А… — опешила я — Здрасьте.  Она выкатила потрёпанный чемодан из гостиной.  — Твои вещи. Папа тебя внизу ждёт.  — Ждёт? Внизу? Папа? — я хлопала накрашенными глазами с острыми, как кинжал, стрелками, но быстро сориентировалась, — да-да, я зайду? Забыла кое-что.  — Конечно, — добро сказала женщина, натирая кастрюлю в своих руках, — а вы, простите? — она обратила внимание на Никиту.  — Брат мой двоюродный, — я отвернулась и прошла к гостиной, где, собственно и было подобие моей комнаты.  Ник бесцеремонно зашёл следом. 

Пусть разнесут меня ветра Над лесом словно снегопад

В комнате остались пустые шкафы, голые стены и свернутое в углу постельное бельё. Я ринулась к чемодану, проверять не упёр ли мой горе-батя ноутбук, за который я едва выплатила кредит, документы и ещё кучу дорогих кошельку и сердцу вещей.  — Леночка, всё хорошо? — спросила хозяйка квартиры, выходя из ванной в домашнем халате. До этого она была в водолазке и брюках.  — Да-да, просто не могу найти кое-что, — отвернувшись от неё, дрожащим голосом сказала я и грубо захлопнула дверь.  Когда дверь закрылась у меня затряслись руки. Хоть и всё было вроде бы на месте, я нервничала. Опустившись вниз, вдоль стены, я вся затряслась. Уже третий раз за день я пыталась не заплакать.  Никита сидел напротив, глядя на меня своими ледяными глазами. 

Я растворяюсь в этой чаще И мне хочется кричать

Я встряхнула головой, пытаясь улыбнуться, вытерла выбежавшую из глаза слезу и принялась закрывать чемодан.  В последний раз оглядела эту комнату с противными, пожелтевшими от старости обоями, красным ковром на стене, потрёпанным кожаным диваном у окна и пустым сервантом, лак на котором местами потрескался. На подоконнике одиноко стоял иссохший фикус. Честно, было стыдно привести Никиту сюда. Он наверняка привык к хорошим квартирам и дорогим интерьерам.  Куда поехал отец, я не знала, да и знать не хотела. 

Зачем так много ложных чувств Мы можем в страхе испытать?

Последний вагон вечерней электрички встретил нас мигающим светом и спящей алкашнёй на последнем ряду. Никита хоть и был при деньгах, но ехать на такси в другой конец области было слишком дорого. Да и долго: вечер пятницы. Когда поезд тронулся, свет совсем приказал долго жить, и вагон освещался только лунным светом.  Уставшая я перебралась к Нику на колени. Он обнимал меня за талию и смотрел в глаза. И было в этом взгляде что-то необычное, не было этого такого больного моему сердцу холода. Чувствовалось волнение, даже нежность.  Стук колёс, гудки поездов. За окном уже были одни спальные районы и промзоны. 

Так сложно быть самим собой Когда тебе лишь 25

— Устала? — спросил он.  — Не то слово, — выдохнула я, — сегодня спать, а завтра придётся думать, где мне жить.  — Не придётся. Помнишь, мне квартира от бабки досталась?  — Так у тебя же отец ключи забрал.  — И что, — он фыркнул, — заберу. Он даже не заметит. В крайнем случае мамина на Рижской стоит пустая уже полгода.  Слабо мне в это верилось. Родители Никиты до сих пор следили за своим почти совершеннолетним сыном, как за ребёнком малым. За вечер он сбрасывал звонки от родителей раз десять. Хотя было-то восемь часов. Для студентов, особенно тех, кто живёт далеко, приходить домой в такое время вполне нормально.  — Может, ответишь уже?  — Всё равно пизды получу, — пожал плечами он и взял меня за руку.  — Чёрт, холодно так, — сказала я, — главное света нет, а кондиционер ебашит как ненормальный.  — Жаль толстовка сгорела, моя любимая была.  — Жаль? Ты знаешь такие слова? — я усмехнулась — Прости. Новую тебе сошью.  — Умеешь?  — Да. С нестабильностью работы моего отца я даже колготки штопать научилась.  — Не парься, куплю тебе, — он рассмеялся своим низким смехом, от которого дрожало всё вокруг. По крайней мере, что-то от этого смеха вызывало у меня мурашки.  — Колготки? — улыбнулась я.  — Да всё, что захочешь. Тем более меня скоро должны на работу взять.  — Ого. Расскажешь? — с интересом спросила я.  — Завтра, — зазевал Ник. 

Звёзды проложат наши пути Звёзды укажут куда идти Сжигая за собой мосты Уходишь ты, уходим мы

Такси от станции привезло нас к красно-кирпичному дому с аккуратно усаженными туями по периметру и резными воротами. Никита заплатил водителю, открыл мне дверь и провёл к калитке.  — Блин, чё-то я боюсь. Вдруг спалят?  — Не бойся. Тебе-то точно ничего не будет. Давай, я зайду и открою тебе окно из ванны под лестницей.  — Не забудь, — посмеялась я.  — Ни за что, — он поцеловал меня в щёку, указал на нужное окно, а сам пошёл к дому.  В сонной тишине сада и пении цикад, я отдалённо слышала происходящее в доме. Женские возгласы, почти крики, и басистый голос. Казалось, он принадлежал стокилограммовому бугаю с каменными руками. Прошло около десяти минут прежде чем всё стихло. Я увидела высокий силуэт в тёмной ванной, затем услышала скрип открывающегося окна.  Никита помог мне залезть в дом. Бросив чемодан под окном, мы тихо, даже не разговаривая, выглянули из ванной. Прямо напротив неё была арка в гостиную, где спиной к нам сидел его отец, с пивом в руке смотрящий футбол.  Интерьер был хорошим: стены холодно-серого оттенка, потолки метра три, хрустальная люстра над прихожей. В гостиной Андрей Германович пялился в огромную плазму, стоящую на необработанном деревянном столике, бросив ноги на персидский ковёр. Диван был чёрного цвета, бархатный. В целом обстановка довольно строгая, но всё же с излишествами в стиле «дорого-богато».  Мы пробежали на второй этаж. Комната Ника была сразу напротив лестницы.  В открытой двери рядом горел свет. Никита перегородил мне путь рукой и осторожно заглянул внутрь. Наталья Петровна стояла у зеркала, в слезах. Пройти незамеченными у нас бы не получилось. Миронов сориентировался и открыл мне дверь в ещё один туалет, а сам прошёл вперёд.  Дальше я слышала только разговор: — Опять? — сухо и тихо спросил он.  — Ты чего так поздно? — взволнованно спросила женщина, едва заметно всхлипнув — Где твоя толстовка? Холодно же!  — Отрабатывал хвосты в универе. Там же и кофту забыл, — строго ответил Никита.  — Не замёрз?  — Мам, думай о себе, пожалуйста, — от привычного холода в его голосе мне стало не по себе.  — Ой! — отмахнулась женщина и опять всхлипнула. — Как же ты на отца похож.  Молчание.  — Надеюсь, я не буду таким, как он, — чуть теплее сказал он.  — Ты говорил, там тебе какая-то девочка нравится? Лена?  Я хоть и не видела, но уверена, что он смутился.  — Мам, не сейчас! — когда он улыбался, его голос становился мягче — Ложись спать, утром отвезу тебя в травмпункт.  — Ты за руль? Ты что, у тебя прав нет! — заволновалась она.  — Спокойной ночи.  Дверь закрылась и Ник выпустил меня из туалета.  Его комната кардинально отличалась от всего интерьера дома. Конечно, в ней была хорошая мебель, тот же шёлковый ковёр, только горчично-синей расцветки, а не красной, как в гостиной. Однако все обои были хаотично подраны и исписаны его потрясающими граффити таких цветов, каких я в природе не видела.  В остальном в комнате был порядок: ни одной шмотки на игровом стуле, компьютер на столе идеально чистый, никаких грязных кружек на столе, кровать будто утюгом погладили.  Только яркая картина на маленьком холсте, стоящая на мольберте в углу, была частичкой хаоса в этом порядке.  — Хочешь, посмотрим что-нибудь? — предложил он, когда мы плюхнулись на кровать с ортопедическим матрасом.  — Возобновляем ночь кино из лагеря?  Включив какой-то боевик, которые мы вдвоём просто обожали, мы просмотрели, наверное, минут пятнадцать. На экране события всегда скучнее, чем у нас в головах, душах и сердцах.