Часть 1

      Он не жалел ни о своей гордости, ни о словах едких, сказанных сгоряча. Он не жалел ни о своем отвращение к никчемным маленьким букашкам, так почитаемых отцом. Да и что в них можно было любить? Жалкие, неидеальные и совершенно бескрылые. Муравьи на которых даже не хотелось смотреть. А смотреть приходилось… Потому что хотелось понять в чем их прелесть, вскрыть их тела, чтобы узреть то нечто, что видит в них отец и все остальные . Но прелести он не находил, лишь множество чёрных пятен грехов, уродство не скрытое ничем, ни ласковыми улыбками, ни звонким смехом. Для Люцифера люди были отвратительны и жалки. А потому, он не стыдится говорить прямо.       Он не жалел о том, что сказал, не жалел когда лицо отца его некогда мягкое и радушное вдруг изменилось, став походить на бурю. Не жалел гнева в его глазах , направленных на него. Злить творца оказалось на удивление весело. (Особенно после его многолетнего молчания, после того, как он создал новую игрушку, отнимавшую все его внимание. )Что уж лучше нежели следить за землёй которую они создали с братьями, за людьми которые копошились в своей жизнь точно муравьи. Хотя так оно и было. Люди—муравьи, в то время как они все —нечто вечное и могущественное. Нечто совершенное.       Люцифер не жалел ни о чем. Ни того, что все братья отвернулись от него, ни того, что он потерял любовь своего отца и творца. …Люцифер не жалел ни о своей гордости и самоуверенности… Ни о чем… кроме, быть может, того, что брат его старший попытался за него вступиться. —Отче наш, молю тебя дать ему шанс. Наш младший слишком молод и глуп, а потому не понимает ни вашего замысла, ни прелести людей. —Так сказал тогда Михаил. Это были слова старшего брата, привыкшего защищать и направлять младших.       И Люцифер помнил, помнил его лучистые голубые глаза, в которых плескалась вера необъятная. То как он стоял с прямой спиной и как покорно сложил перед собой руки. Да и как же такой образ можно было забыть, если это был первый раз когда его старший брат так явно противостоял отцу? Брат, некогда выполняющий каждое его слово, брат что сам любил не меньше людей, ибо это в его существе было прописано, на её подкорке. … И смотря на эту тихую уверенность. Смотря на брата старшего, Люцифер на миг ощутил благоговение. Точно луч Солнца по существу его прошелся, обнял и так же быстро ускользнул. Так было всегда. С самого его зарождения, когда он только пытался создавать звезды, а Михаил осторожно его поддерживал и направлял. Тогда Люцифер тоже ощущал благоговение мягкое и великое, для его маленькой сущности.       Люцифер не жалел ни о чем, и даже своё падение воспринял бы как интересное путешествие. … Лишь в том случае, если бы он пал один.       Но он пал вместе с Михаилом.       Он пал со своим горячо любимым братом с которым они часто смотрели на землю с высоты небес. С братом который научил его всему, выполняя долг старшего.       Они пали вместе. И именно об этом Люцифер жалел больше всего на свете.       Ад их встречает огнём, опаленной кожей и болью несоизмеримой ни с чем. … Лишь, быть может, с болью того, как в теле ломается каждая кость, как в существе все переворачивается и разбирает эфир по кусочкам. Боль… Соизмеримая с болью потерянных и уничтоженных крыльев, когда летать больше не можешь, когда прикован к земле ненавистной, когда душа твоя желает неба. ...когда не можешь ощутить ласковый ветер, не можешь взирать на мир свысока, ощущая себя светилом.       Ад встречает их опаленными крыльями, огнём лижущим пятки и душу. Ад встречает их клеткой собвенных так презираемых человеческих тел. Тел слабых, тонких как бумага.       Ад встречает Люцифера неистовым криком Михаила, скорчившегося на красной пылающем камне. В то время его крик застрял в горле, так и не выпархнув наружу. Люцифер специально сжал зубы плотнее, впился ногтями в ладони, оставляя ранки, а после потянулся к брату.       Это должно было быть наказание Люцифера. За его гордость и самомнение. За его эгоизм. Но разве это наказание Михаила? Наказание для верного солдата?       Стены ада сомкнулись над головами, огонь затрепетал, кажется, облизнулся, вновь полоснул по душе. И если бы душа их была материальна, давно излилась бы кровью. Но изливалось кровью жалкое тело.       Первые столетия ада были мучительны. Все время пахло гарью и огонь все так же палил несчадно. Первые столетия прошли под звук тихого шепота брата. Его тихой струящейся как ветер мольбы. —Отче наш, да сохранить наши души, да прости наши грехи, коль мы виноваты пред тобой… —шептал Михаил сорванным хриплым голосом. От этого голоса Люциферу было не по себе. Не привык к такому. Он привык к спокойному, ласковому, но не надрывному и сломленному.       Порой ему хотелось взреветь, заткнуть брата. Чтобы он перестал молиться, ибо это бесмысленно, ибо это напоминало ему самому о небе и братьях, оставшихся позади. И чего уж говорить, врменами он скучал по прошлому. Но он молчал, сидел неподалёку от брата, сцепив крепко руки в замок и смотрел на него. Этот рев никак не вылезал наружу. Лишь подбрасывал угли в костёр.        Тогда начала тлеть его ярость. Потихоньку и не спеша.       Собственно говоря, видеть такого Михаила, слишком убитым горем, Люцифер тоже никогда не привык. Старший брат всегда казался спокойным. Да что уже говорить, даже здесь и сейчас он старался быть собранным, пусть и получалось это все хуже. Все так же старался ограждать его от огня, закрывая своими некогда белоснежные огромными крыльями. Кладя ледяные руки ну щеки… Даже сейчас старший брат неустанно молился за них… За него. И реже за себя.       Ад —их личная огромная камера с вечным огнем и одиночеством. Ад—напоминание того, что когда они падали никто не взглянул на них. Ни один из братьев. Ад—напоминание того, что отец их не слышит, ибо если бы слышал мольбы Михаила, то совершенно точно бы сделал что-нибудь… Но он был глух. Он был слеп. Бог был далеко, за пределами эфирного неба и горящих звёзд. А может быть всему виной было то, что ему просто было наплевать на яростные мольбы своего первого сына?       Ад (а больше горе брата) доводит Люцифера до того, что он преклоняет колени, складывает руки в молитвенном жесте… И молится тихим, надрывным голосом, полным яда и не скрытой ненависти. Но вместе с ним, если вслушаться, в молитве этой есть слабая и легкая трель надежды.       Молится не за себя. Не за чертов мир. За Михаила, чьи крылья теперь чёрные и обугреленные. Теперь эти крылья не столь могучие, что раньше. Они общипанные и тонкие, того и глядишь сломаются от одного касания. И лицо его не такое сияющее, что раньше, оно бледное с тенями под глазами и искусанными губами. А самое главное —Михаил все меньше говорит, только молится. —Отче наш, —хрипит Люцифер сжимая руки крепче, —да услышь нашу мольбу, да прости проступок брата старшего...       В ответ ад грохочет сильнее, смеясь над его попыткой. В ответ ад полыхает кострищем и разносит его хриплые слова по залам эхом. В ответ он не услышал голоса Божьего, не ощутил его взгляда. Ничего… Кроме жжения существа и отчаяния. В конце концов его голос срывается в рев. И замолкает на какое-то время.       Он пробует молится ещё раз. Потом еще дважды прежде чем крышу у него не срывает окончательно. —Ублюдок, —и бьет ладонями изуродованными по пеплу, обжигая их пуще. —чтоб твое царсование наконец перекртилось,—бьет сильнее, яростно крича. —Ненавижу! И будь ты проклят, Отец! —и голос его более похож на рев раненого зверя.       В конце-концов бог не отвечает. … Зато отвечает ад, наконец затихая, под гнётом его собственной ярости и ненависти. Кажется, прислушивается к ней. Внимая и поглощая отголоски.       Кажется, это был первый раз, когда ад понял кто здесь хозяин. Он заткнулся, затих. И даже стало холоднее.       Но Люцифер не обратил на это внимание тогда, лишь смотрел на тонкую белую руку протянутую к нему. Смотрел в темно синие глаза.       И ярость в его существе разливалась огнём.       В тот день ад затих, потому что он развернулся в самом Люцифере.       Спустя ещё пару сотен лет (а может вовсе и тысяч) кожу больше не жгло. Не так сильно. Лишь цепи звенели на лодыжке при ходьбе. Лишь отзвук сумасшедшего смеха наполнял коридоры. То был Люцифер, разхаживающий из стороны в сторону. Громящий все что только мог сломать, кружащийся по округе, а после вновь застывающем на месте, только для того чтобы закричать.       Они оба скучали по солнечному свету. По миру вне чертовых стен и огня. Потому как часто смотрели на небо звёздное, да даже на чертовых людей. И летали по миру вместе переговариваясь песней.       Но хуже всего приходилось Михаилу. Михаилу, который перестал молиться. У которого в глазах не осталось ни единой крупницы веры. Лишь нечто сломанное и искореженное.       И Люциферу бы впору злорадствовать, насмехаться над Богом, за его проступок, ибо тот смог разочаровать своего самого верного солдата. Но он молчит, тянется чёрной рукой к сломанным крыльям, присаживается рядом и легко облакачивается своей головой на голову брата. Михаил молчит. Теперь он не говорит и вовсе. Лишь дышит и то не всегда. —Я обещаю, —хрипит Люцифер, —он за все заплатит.       Ад на миг грохочет, вторя его обещанию.       И в этот раз именно крылья младшего брата закрывают две маленькие фигурки, защищая.       Теперь его очередь спасать брата от холодов, так же как тот спасал Люцифера от огня.       Они погружаются в бесконечный длинный сон.       И ад тоже засыпает.       Ад прикрывает глаза, только для того, чтобы напитаться мощи. Им всем нужны силы.       В конце-концов, когда печати ломаются, проливая на ад долгожданный, но теперь не милый глазу свет, он рокочет от предвкушения.       Когда печати ломаются два маленьких ангела просыпаются, шевелиться в глубине из крыльев и конечностей, да щуряться в недовольстве.       Выходя из разлома они держаться за руки. На лице первого павшего ангела играет ухмылка, а в глазах горит огонь, готовый сжечь мир до тла. Лицо же второго холодно и отрешенно, а глаза и вовсе пустые и уставшие. Он долго спал, для того чтобы проснуться в некогда любимом мире. Этот падший ангел вытягивает руку вперёд, наровя поймать лучь солнца, но и он больше не согревает.       Это старый-новый мир. И не то чтобы он теперь мил и любим как прежде.