...

В кабинете директора по уже давно установившейся традиции пахло лимоном и порохом. Тикали и шуршали глупые артефакты, которые старик с завидным упорством продолжал тащить в кабинет. Казалось бы, — куда уж больше? Но нет. Всегда есть куда больше. — Напоминаю вам, дорогие коллеги, что учебный год только начался, — добродушно улыбался в бороду директор. — Не стоит так наседать на детей… — Но Альбус! — тут же взвилась Минерва. Помона на это вздохнула, а Филиус слегка поморщился. Подобного рода разговор случался в начале каждого учебного года, и для Спраут с Флитвиком продолжало оставаться загадкой: правда ли Минерва Макгонаглл не понимает, что её глупо провоцируют? Только Северусу было глубоко плевать на все эти тёрки. Провоцирует ли директор своего зама или нет - не всё ли равно? Филиусу порой казалось, что зельевар вообще ничего не слышит и не видит. Уж больно отрешённое у того было выражение лица, когда он замирал безмолвной тенью в самом тёмном углу кабинета и чуть опускал голову, чтобы волосы частично занавешивали лицо. Прямая спина, чёрный сюртук на все пуговицы, склонённая голова и чуть прикрытые глаза, — буквально визитная карточка Северуса Снейпа. — Вы можете быть свободны, друзья, — снова улыбнулся директор. — Наше собрание закончено, а у вас, я уверен, есть масса дел… Северус всегда покидал кабинет первым, не всегда даже дослушивая пожелания всевозможных благ из уст старика. Он ни разу не видел, но подсознательно чувствовал беспокойный взгляд Дамблдора на своей спине. Неловко ему, видите ли!.. Может Северусу тоже неловко было в накрепко застёгнутом сюртуке и с абсолютно сухими глазами в такой важный день. Тридцать первое октября. По праву это был самый ужасный день во всём году. Северус только никак не мог понять, почему вот уже третий год подряд он не может пролить ни единой слезинки. Хотелось кричать, бить колбы о стены и драть на себе волосы, но… Заплакать не получалось. Влетев в свой кабинет, зельевар абсолютно машинально захлопнул дверь, активируя охранные чары, и опёрся левой рукой о стол, пока правой вырывал пуговицы из петель на воротнике. На том самом воротнике, что при посторонних скрывает внезапные дёрганья кадыка. Потому что серьёзно, — разве это не странно, когда человек стоит на месте с абсолютно отрешённым лицом и только продолжает и продолжает сглатывать? Плевать. Неважно! Даже если сейчас несчастные пуговицы разлетятся по всему кабинету — потом запросто можно приделать обратно простым Репаро. Всё-таки магия — довольно неплохая штука, если брать за основу бытовое её применение… Жадно вдыхая, несдерживаемый гадким воротником, Северус абсолютно не знал, что ему сейчас делать. Какой вообще смысл горевать, если не получается плакать? Зачем сбивать кулаки в кровь и продолжать превозносить, если глаза только жжёт, не принося этим никакого облегчения? О, если бы он только знал! Оставив в покое сюртук, Снейп с силой сжал собственную переносицу указательным и большим пальцами и принялся часто-часто дышать, надеясь хоть так, — искусственно, — вызвать долгожданные слёзы. Пожалуйста, пожалуйста… Может лет десять назад он бы и сказал, что плакать — это не по-мужски, но… Мерлина ради! До чего же, оказывается, не ценишь то, что имеешь! Как он не ценил мать, как не ценил слёзы, как не ценил Лили… С тихим вздохом Северус оставил свои нелепые попытки казаться круче, чем есть, и навалился на стол обеими руками, прикрывая глаза. Ради всего святого, по-настоящему больно — это когда больно безрезультатно! Когда понимаешь, что вылечить ничего не выйдет, но болеть от этого не прекращает. Когда понимаешь, что в своём горе уже успел скатиться куда-то в пучину отчаянья, но и делать-то с этим ничего не хочется. Потому что также ясно осознаёшь, что кроме тщательно лелеемого горя — больше нет ничего. Вот вообще. — Лили… — голос хриплый и булькающий, но разве кому-то здесь не плевать? Ведь здесь все мертвы, а мёртвым нет дела.