3. лмэнбург

      — Томми, наша нация закончилась, она окончена! её нет! она не существует! Томми, мы... мы злодеи в этой истории?       после тумана, проклятого своею жестокостью, Томми боится одного — увидеть, оглянувшись, развалины собственного дома.       — если мы злодеи, Том...       он всего лишь звено. он так думает — думает, потому что так легче всего. так думать правильнее; он не хотел быть злодеем в этой истории. «мы лучше умрём, чем присоединимся к вашему смп»: Томми не хотел ничего, только жить.       — я не хотел! неужели это так сложно понять?! непроизвольно ему всегда вспоминается Дрим. в тот день, когда они с Туббо чётким шагом, отбивающим ритм Меллохая, шагали в неизвестность. они знали, куда идут, и знали, что туда, куда они направлялись, идти было нельзя. но Томми почти перестал бояться, когда страх удивительно ясным маревом сменялся на неконтролируемую агрессию; Туббо прекрасно её видел в чужих взглядах и движениях, видел слишком отчётливо, и это было одновременно восторженно и до одури гадко. это было слишком живо и ярко — бегающие эмоции на мёртвом лице.       — да! да, чёрт возьми, я скажу это, Туббо! да, эти диски — самое главное что у меня есть. да, ты прав: они дороже нашей дружбы. это, блять, правда!       ни одна из этих эмоций, впрочем, не показалась Туббо чем-то предательским тогда.       после тумана, проклятого своею жестокостью, Туббо боится одного — не увидеть, оглянувшись, лица близкого друга на посту вице-президента восстановленной из пепла, подобно фениксу, страны. все взгляды ему бы начали в сию же секунду казаться чужими и холодными, без дурацкой улыбки и в детской надежде прищура. Туббо смотрит на друзей, окружающих его в стараниях утешить и смириться со случившимся, и не видит ничего: здесь он — из разбитых надежд и мечтаний, там — кто-то насмехающийся из-за огромной стены из непробиваемой толщи обсидиана, в руках — компас со слезливым и мутным «твой Томми».       — это план, Томми! «мы не злодеи»! мы злодеи, Том! посмотри правде в глаза: если Л`мэнбург не мой — он ничей, Томми. давай взорвём это место к чертям.       после тумана, проклятого в своею жестокости, Вилбур боится одного — помнить. помнить, как порох неиронично холодил его руки, как он, повёрнутый на своей собственной нации, не чувствовал отвращения, уставившись на одинокую кнопку посреди изукрашенной гимном старой, подгнивающей стены, от которой он убегал слишком долго. он не завершил испытание — он от него убежал, бредя, словно крыса, бегающая из угла в угол. Вилбур думал, что так будет лучше и легче; его незавершённая симфония должна была погибнуть от рук своего творца, похоронена в руинах догорающего флага вместе с самим творцом, объятым чёрными враниями крыльями. он не мог забыть: он помнил, когда отцовский меч проткнул его насквозь, и когда разгорячённая, точно лавой развалин, кровь, он не чувствовал омерзения. не чувствовал и когда из последних сил, скуля и улыбаясь самой широкой своей, украшенной кровью, улыбкой, прикасался к перьям, которые за пару мгновений стали ему чужими.       когда Гостбура спросят, о каком тумане он так часто толкует в своих записях, сопрятанных в его личной небольшой библиотеке, в этот раз он не убежит и раздвинет края дряхлой, облитой будто крепким кофе книги: «бегай меж строк внимательно, ведь в твоих руках история бесконечного и эпохального, и каждый следующий мой шаг и действие будут лишь в твою честь, Л`мэнбург.»