***

      Зной стоял над Северной Флоридой в том августе 2025-го такой, что воздух дрожал, как желе, а с болот за участком Элайи Дрокера тянуло сладковатым, гнилостным душком. Запах дома. Он курил на покосившемся крыльце своего трейлера, глядя мутными, цвета старой стали глазами на рябь в канаве. Внутри, за спиной, в полутьме, тикали часы да гудела кондишен-сплит, выжимая последние силы. На шевроне, пылящемся на комоде, были скрещенные винтовки. «Афган. 2011». Прошлая жизнь, отрезанный лоскут. Сейчас была только эта. Ржавый трейлер, куры в самодельном загоне, рыбалка на карасиков да война с пиздюком в чешуе.       Аллигатор пришел месяца три назад. Сначала это были просто следы, широкие борозды от брюха на влажной земле у канавы, сломанный тростник. Потом пропала курица. Одна, старая, несушка. Элайя тогда только плюнул. Животное, блядь, просто живет. Но на следующую ночь пропали две. А на третью грохот, отчаянное кудахтанье, и Элайя, выскочив на крыльцо с обрезком, увидел в свете зажженного прожектора чудовищную тень. Трехметровый, не меньше, уродец с глазами-угольками в свете фонаря неспешно волок в воду тушку его последнего петуха. Хвост, толстый и бугристый, как старая автомобильная покрышка, работал с мерной, жирной силой.       — Ублюдок! — крикнул тогда Элайя и выстрелил в воздух.       Зверь даже не дернулся. Он скользнул в черную воду, оставив на берегу лишь вмятину да перья.       Война была объявлена. Элайя ставил капканы, но хитрый пиздюк обходил их. Разбрасывал отраву, но та лишь травила енотов. Он ночами сидел в засаде с винтовкой, но аллигатор словно чувствовал его злость, его желание убить, и не появлялся. А потом, когда Элайя, расслабившись, поехал на старый причал порыбачить, чудовище нанесло ответный удар.       Это было под вечер. Элайя сидел на корточках, снимая с крючка мелкого окуня, когда вода позади него взорвалась. Что-то огромное, мокрое и неимоверно сильное ударило его по ногам, сбило с причала. Он даже крикнуть не успел, только захлебнулся теплой, тинистой водой. И почувствовал, как челюсти, тупые и страшные, как гильотина, сомкнулись на его левой руке. Не клыки вонзились, нет — это было именно сдавливание, давление в тонну на квадратный дюйм. Кость затрещала. Боль, белая и ослепительная, пронзила мозг. Вода вокруг забурлила, и он, инстинктивно, правой рукой вцепился в что-то шершавое в морду. Пальцы нащупали глазницу, он вдавил палец туда, в упругий, скользкий шар. Чудовище дернулось, челюсти разжались на долю секунды, и Элайя рванулся к поверхности, отчаянно гребя одной рукой. Он вынырнул, откашлялся, и увидел рядом, в метре от себя, всплывающую, как подводная лодка, бронированную спину. Глаз, в который он тыкал, был закрыт, но второй смотрел на него холодным, абсолютно бездушным янтарем. В нем не было ни злобы, ни голода. Была только работа. Работа по убийству.       — Нет, блядь, нет! — зарычал Элайя и, не помня как, оказался на берегу. Он полз, потом вскочил и побежал, хлюпая кроссовками, с раздробленной, неестественно выгнутой рукой. Сзади он слышал тяжелый всплеск, но погони не было. Аллигатор остался в воде, наблюдая. Как будто давая ему время понять, кто здесь добыча.       Рука срослась криво. Ветеранская страховка оплатила самый дешевый гипс. Боль осталась глухая, ноющая, особенно по ночам. И еще остался страх. Не тот острый, что был в воде, а хронический, унизительный. Он боялся подходить к канаве. Боялся темноты за окном. Этот страх гноил его изнутри, как абсцесс. И однажды, глядя на свои руки жилистые, в шрамах, руки солдата, который прошел два самых пиздатых года в Герате, он понял, что не может так жить. Ему нужен был не труп аллигатора. Ему нужна была победа. Полная. Окончательная. Унизительная для врага.       Выслеживал он его неделю. Изучил повадки, тропы. Увидел, где тот греется на солнце на маленькой полянке в чаще камышей. И приготовился. Не обрез, не капкан. Моток толстого альпинистского троса, армейский скотч, кожаные перчатки и мощный транквилизатор для крупного скота, купленный с левой руки у такого же отморозка-ветерана, как он сам.       И вот тот день. Полдень. Зверь, огромный, почти три с половиной метра, растянулся на грязи, разинув пасть. Элайя подкрался с подветренной стороны. Рука почти не дрожала. Он всадил шприц в основание хвоста, в относительно мягкую складку. Аллигатор вздрогнул, как от укуса овода, размашисто хлестнул хвостом и начал разворачиваться. Его глаза нашли Элайю. В них промелькнуло то самое узнавание. Элайя отступил в камыши. Ждал. Через пять минут движения рептилии стали вялыми. Еще через десять она замерла, только бока поднимались тяжело и редко.       — Ну что, сука? — тихо спросил Элайя, выходя из укрытия.       Он начал с лап. Связал их за спиной тем самым тросом, туго, намертво, петля в петлю. Морду обмотал скотчем в несколько слоев, оставив только ноздри. Потом привязал к толстому шесту и, как трофей, поволок к своему трейлеру. Тяжеленого, обмякшего зверя он втащил в старую, ржавую клетку для собаки, которую нашел когда-то на свалке. Клетку приковал толстой цепью к бетонному блоку посреди двора. И стал ждать.       Аллигатор очнулся под вечер. Он дернулся, и весь его могучий корпус напрягся, упираясь в прутья клетки. Звякнула цепь. Элайя вышел на крыльцо с банкой пива.       — Проснулся, уебок? — сказал он.       Рептилия билась, глухо стуча бронированными боками о металл. Звук был такой, будто кто-то бьет кувалдой по пустой цистерне. Но клетка держала. Элайя допил пиво и подошел ближе. Он смотрел на это древнее, сильное существо, теперь скованное и беспомощное. И что-то перевернулось внутри. Не жалость. Нет. Что-то темное, липкое, мощное. Оно поднималось из самой глубины, из тех мест, где в нем хранились все унижения, вся боль, весь пиздец, который он видел и который видели с ним. Он спустил штаны.       Его член был полувозбужденным, жилистым. Он подошел сзади, к основанию толстого, покрытого буграми хвоста. Там, под хвостом, была клоака одно универсальное отверстие. Оно было влажным, темным, почти невидным среди чешуи.       — Вот тебе, тварь, — прохрипел Элайя и, плюнув на ладонь, грубо надавил.       Вход оказался тугим, резиновым. Он навалился всем весом, чувствуя, как чешуя впивается в кожу бедер. Аллигатор замер, будто не понимая, что происходит. Потом снова рванулся, но Элайя уже вошел внутрь, на всю длину. Тело рептилии сжалось вокруг него, горячее, плотное, пульсирующее от борьбы. Это было отвратительно. Мерзко. Стыдно. И безумно, до головокружения, ахуенно! Он был внутри того, что хотело его убить. Он владел этим. Он насиловал саму смерть.       Кончил он быстро, с хриплым стоном, вонзив пальцы в щели между бронированными пластинами на спине твари. Вытащил член, липкий, в слизи и своей сперме. Аллигатор лежал неподвижно, только хвост мелко дрожал.       — Теперь ты моя, — сказал Элайя, закуривая. — Моя сучка болотная.       Это стало ритуалом. Каждый вечер, после пары банок дешевого пива, он выходил во двор. Иногда он бил его палкой по спине, ногой в бок. Потом спускал штаны. Он пробовал разные позы, находил новые, более глубокие точки входа. Он разговаривал с ним.       — Нравится, блядь? А? Нравится, как пахнет человек? — он тыкал ему сигаретой в бок, оставляя темные точки на чешуе.       Рептилия почти перестала сопротивляться. Она замирала, лишь ее желтый глаз, немигающий, следил за каждым движением Элайи. В этом взгляде не было покорности. Была та же бездна, та же древняя холодность. Это бесило Элайю еще больше. Он хотел сломать и это.       Однажды, после особенно жестокого сеанса, когда он кончил ему прямо в клоаку, а потом плюнул на морду, замотанную скотчем, он присел на корточки рядом с мордой.       — В следующий раз, — сказал он тихо, почти ласково, проводя пальцем по шершавой коже между глаз, — когда ты попытаешься убить человека, тебе следует лучше выполнить свою работу. Понял, уебок? Не оставлять полудохлым. Добивать. А теперь… теперь ты моя сучка. Навсегда.       И он почувствовал, что это правда. Эта тварь стала центром его вселенной. Его лекарством и его болезнью. Он почти перестал пить. Просыпался с твердым членом, думая о вечере. Он приносил ей еду тухлую рыбу, дохлых крыс, которые ловились в ловушки. Иногда он кормил ее с руки, рискуя лишиться пальцев. Ее челюсти щелкали в сантиметре от его кожи. Он смеялся.       Так прошло, наверное, недели две. Пока не приехали копы.       Это были не по его делу. Совсем. У соседа, через три участка, угнали старый пикап. Двое офицеров: молодой белый парень с пухлым лицом и черный постарше, с усталыми глазами обходили дома, спрашивали, не видел ли кто. Они подъехали к трейлеру Элайи на служебной тачке. Элайя был внутри, он услышал скрип гравия и выглянул в окно. Сердце упало в пятки, стало колотиться где-то в горле. Но он вышел, пытаясь казаться спокойным.       — День добрый, офицеры. Не видел никакого пикапа.       — Спасибо, сэр, — сказал молодой. Его взгляд скользнул по Элайе, по двору, и застыл на клетке.       На дворе стояла тишина, нарушаемая только стрекотом цикад. И в этой тишине черный офицер, не отрывая глаз от клетки, спросил:       — А у вас что, собака в такой большой клетке?       — Кабанчик, — брякнул Элайя, и тут же понял, что пизданул полную хуйню. — Для приманки. Охотничья.       Офицеры переглянулись. Молодой сделал шаг в сторону клетки. Элайя перегородил ему путь.       — Он злой. Может кинуться.       — Я просто посмотрю, — сказал коп, и в его голосе появилась сталь.       Он обошел Элайю. Подошел к клетке. Заглянул внутрь.       То, что он увидал, не укладывалось в голову. В полутьме клетки лежал огромный аллигатор. Его лапы были неестественно вывернуты и стянуты тросом. Морда в комках грязного скотча. А вокруг клоаки, на чешуе, блестели засохшие, грязно-белые потеки. Пахло семенем, дерьмом и гнилью.       Молодой офицер отпрянул, как от удара током. Его лицо побелело.       — Что… что за хуй тут творится? — выдохнул он.       Черный офицер уже доставал тазер.       — Сэр, руки за голову! Немедленно! — его усталости как не бывало, голос гремел.       Элайя замер. Он смотрел не на копов, а на клетку. В щели между прутьями он увидел тот самый желтый глаз. Глядящий прямо на него. В нем не было ни страха, ни боли. Только знание. Древнее, как сама грязь. Знание о том, что он, Элайя Дрокер, человек, прошедший войну, сейчас проиграл.       — Блядь, — тихо сказал Элайя.       И рванулся. Не к копам, не к трейлеру за оружием. Он бросился к клетке. Его движения были резкими, отточенными годами муштры. Он сорвал с петель грубый замок на цепи (никогда не запирал на ключ, просто защелкивал), рванул дверцу. Молодой офицер вытащил пистолет, кричал что-то. Черный целился тазером. Но Элайя уже был внутри клетки.       Он упал на колени рядом с головой аллигатора. Вытащил из-за пояса складной нож, который всегда носил с собой. Раскрыл его.       — Прости, — прошептал он.       И вонзил лезвие в единственное уязвимое место в основание черепа, туда, где заканчивалась броня. Он водил ножом, пилил, рвал связки и сухожилия. Темная, почти черная кровь хлынула ему на руки, горячая и густая. Аллигатор дернулся в последний раз, мощная судорога прошла по всему телу, выгнув хвост так, что он ударил в потолок клетки. Потом все затихло. Желтый глаз помутнел, затянулся белесой пленкой.       Выстрела тазера Элайя почти не почувствовал. Только судорогу, сбивающую дыхание, и падение на окровавленную чешую. Потом были руки, грубо заламывающие его за спину, хруст наручников. Его лицом прижали к земле, вонявшей бензином и пылью.       — Ты совсем ебанутый, ублюдок? — кричал над ним молодой коп, его голос срывался на визг.       Черный офицер молча смотрел на клетку, на кровавую лужу, растекающуюся из-под нее. Потом поднес рацию к губам.       — Нам нужна вторая машина. И, блядь, скорая для душевнобольного. И, кажется, служба по отлову животных… или что у нас там по мертвым рептилиям…       Элайя лежал, щекой прижатый к земле. Он смотрел туда, где в тени клетки лежало огромное, теперь уже просто мясо. И чувствовал странную, абсолютную пустоту. Война была окончена. Обоими проигравшими.