00ХХ регрессия

В этой регрессии Ю Джонхек особенно несчастен, у него в голове исписанное полотно, все надписи как одна выносят строгий приговор: «Депрессия регрессора». По большей части это не про физическое или душевное состояния – это как кредо, жизненный путь: принять и смириться, смириться и принять. Джонхек не особо следит за развитием событий, и это проблема. Его одолевает праздный интерес, и это проблема куда бóльшая. Он думает: может ли в мире существовать измерительный прибор, что с предельной точностью позволил бы измерить степень чьего-либо (его персонального) несчастья. Может, существует такая полупрозрачная пластиковая коробка три на три сантиметра: откроешь ее, капнешь крови вовнутрь, и на дисплее появится однозначный ответ. Может, ответ найдется при внимательном изучении глубин глазного дна на спецоборудовании или каким-нибудь прозорливым оракулом. Может, в систему можно дополнительно установить стороннее приложение по типу Антигрустин, Антигрустирин, Антигрусть-морфин – какой антипод он еще может придумать – и в нем вести свой дневник когнитивно-поведенческой терапии, чтобы месячный отчет подсказал ответ. Может, стоит завести нового знакомого, какого-нибудь незнакомого доселе незнакомца, чтобы в особенно трудные моменты одалживать его любезно протянутую руку на подрочить. Причем тут дрочка? Да при том, что так как он больше не может кончить без пережатых на шее сонных артерий, его недодруг всплеснет и воскрикнет, мол: «Да! Ты жалок, убог и определенно несчастен!» Разумный индивид задался бы резонным вопросом: зачем досконально изучать степени счастья и несчастья, но Джонхек уверен, ему позарез нужно рассчитать свой суицидальный цикл, а также выделить наиболее благоприятный день для того, чтобы умереть. Пролистав тонны папок с документами, он с уверенностью может привести кучу примеров, что, по его мнению, значит быть несчастным. Каждый пункт не надеется сыскать чьего-либо понимания. Джонхеком на закуску почует паук в спортзале его чудом уцелевшей средней школы, а на ее стадионе очередной компаньон дуло убойной пушки направляет на сердце и спускает курок. Его близкая подруга превращается в одного монстра, в другого, в четвертого-пятого, дама сердца без конца перекусывает его тело и со вкусом жует. Во временной петле случается локальный зомби-апокалипсис, и он все никак не может пройти сценарий, умирая растерзанным, умирая преданным, умирая от голода. В другом сценарии он ученый, чью научную программу прикрывает правительство: брутальные мужчины в черных костюмах усердно подчищают хвосты – Джонхек вертится пару дней, а потом падает замертво. Его запирает в виртуальном пространстве сошедшее с ума созвездие, и это могло быть смешным в следующей жизни, если та когда-нибудь наступит. На космическом крейсере инопланетные механизмы расчленяют-измельчают его тело, а после перерабатывают в питательную биомассу детишкам на полдник. Он пытается выйти победителем в дуэли, но его клинок сломан и больше походит на недонож, ему приходится перерезать шею бессмертной сущности быстро-быстро много-много раз в опасной близости – в пределах досягаемости когтей и зубов ядовитой твари. Он плачет и кричит, но кошмары не отступают. Это классика – Джонхек пытается спасти мир в каждой из своих попыток, и не то чтобы в них его помнили героем. Бывает, что он возвращается без памяти и с другим лицом – моменты, в которых старое зло вспоминает в нем заклятого врага, особенно животрепещущи. Например, последний раз, когда его узнал оппонент, Джонхек истерил как ребенок. Впрочем, ЧСВ у него было раздуто настолько же. Герой Номер Один, ну надо же! Он встречается с существом лицом к лицу, тот смотрит в ответ с пытливым интересом, без всякой опаски несмотря на то, что пророк в этот раз трактовал судьбу Джонхека как уничтожение зла раз и навсегда. Монстр громко смеется: — У тебя всегда одно лицо, — и ускользает по воздуху. А у него в голове нарастающая барабанная дробь и набухающая опухоль: «у тебя всегда одно лицо», «…одно лицо», «одно лицо», – сбивает всю спесь. Джонхек истерит как пятилетка, судорожно мечется: у него не его лицо, чье на нем лицо, кто он такой, бла, бла, бла. Удивительно, что в нем не было ни капли сомнений. Ничего удивительного в том, что он был одержим ужасом. Он подсознательно знал. Он готовился умереть. В этой регрессии Джонхек не держит нить повествования. Кажется, его новые компаньоны просят помочь вернуть Бельгот. Кто она такая? Они верят, что он тот, чьего пришествия все так долго ждали, но до конца не уверены. Чтобы доказать причастность, нужно пройти испытания. «Что за вздор», — думает Ю Джонхек. Бельдам. Бельгот? Девушка-воин. Обсидиановые волосы, острые раскосые глаза приятно прохладного пурпурного цвета. Она не верит в него, не смотрит как на спасителя и, в принципе, не думает, что он сможет ей хоть как-то помочь с этим убогим копьем в руке. Это подкупает, а потом она кривится: «Эй, приятель, куда подевался твой верный меч?» Джонхек касается пояса, но там пусто, и он вспоминает, что не проходил в этот раз ученичество. Пытается не вспоминать почему, не вспоминать, как бесправный, раболепствующий, ровно что голый, без оружия в руке опускался на колени, чтобы отлизать одному мастеру, вымаливая прощения. Опускался, чтобы отсосать другому, ведомый инстинктом самосохранения. Как щекотал языком клитор, головку, давил на уздечку, фалангу погружал в призывно пульсирующую дырку, кончиком носа зарывался в растительность на лобке, как жесткая щетина неприятно дразнила внутренние стенки носового прохода. Как с его языка капала вязкая слюна, смешанная со смазкой и пошло брошенными словами: «Мое счастье быть меж ваших бедер, мастер!» Как кто-то смеялся с его нелепых слов, а кто-то шлепал по губам и не менее пошло велел заткнуться и глотать. Он очень хорошо помнит, что никому не позволял спускать себе в рот, и это зачастую было его наибольшей проблемой. Он проходит испытания в беспамятстве, или под ультра особой наркотой. История делает круг: ему назначают приемную мать, приемную сестру и подгоняют девушку по статусу, Бельгот. Бельдам? Это неизбежность. Она ядовитый папоротник. Джонхек хочет ее обнять и прижать к себе крепко-крепко, но, следуя ритму, милая девочка делает шаг в сторону и вот ее в танце кружит уже следующий партнер, к нему же в руки вплывает совсем еще мальчишка: длинная прямая челка вороновых волос едва прикрывает искрящиеся игривые глаза. Джонхек думает: «Самая Старая Мечта», – но, по правде, это ему ни о чем не говорит, об этом говорить слишком рано. Парень кладет ладони на его плечи и на удивление с силой выталкивает из круга, прижимая к стене. Когда он целует его, Джонхек теряется – потерянный, он позволяет чужому языку хозяйничать у себя во рту. Джонхек думает, что мальчишка не в его вкусе. Что он парень. Что он с ним даже не знаком. Но все же пылающие глаза и волнительный поцелуй запоминает. Джонхек живет эту регрессию неспешно. Бесцельно. Совершенно не отдыхая душой. Он постоянно забывает что-то важное, иногда не может уловить даже смутного образа, только тени оного – нечеткие неяркие тени. Неприятное постфактумное знание, спевшись с обострившимся чувством дежа вю, нашептывает на ушко всякие грязные вещи. Голоса в его голове голосят наперебой, что, когда все потеряно, терять нечего. Они вызывают его на бой, рассказывая одни и те же истории. Когда Джонхек возвращается оттуда, куда таких как он, своевольных, посылают на смерть – с вершин заснеженных гор – возвращается вовремя, точь к ритуалу, его названная мать не говорит ни слова, из-за атрофии лицевых мышц невозможно считать поверхностные мысли, но вот она приносит ему тарелку с травой и тридцатью граммами жаренной в масле рыбы. Джонхек поднимает на нее неверящий взгляд, тревога сворачивается прирученным псом внутри живота, а на душе наступает оттепель – он испытывает противоречивую смесь чувств. — Но… перед ритуалом нельзя… ни рыбу, ни мясо… Джонхеку кажется, что внутри женщина улыбается, смотря на него как на дите неразумное. Если бы ее язык не был укорочен, что бы она ему сказала? И правда, ведет себя как ребенок. Ублюдки, отправившие его на хребет дьявола, вожделели испить его крови да изгрызть все кости, разобрать на много маленьких артефактов, так почему из-за них он должен отказываться от вбитых истин, отказываться от заслуженной почести, от благодарности повлиявшей на него женщины за благополучное возвращение. Джонхек больше никому ничего не должен, поэтому пусть великий бог проклинает его хоть до конца жизни, пусть в обители оного над ним измываются до отведенного вселенной конца – он примет это, как принимает каждый подарок судьбы: ему не привыкать кусать кормящую ладонь, никто не может угадать, насколько сегодня хозяин будет ласков и как легка будет рука оного, направленная в его сторону. Сам ритуал вызывает у Джонхека глубокое отвращение, он мечтает вернуться к родным монстрам, носящим отличные от человеческого костюмы. Большинство выползших на свет женщин в этот день вызывают у него тошноту. Жрицы наряжаются в кроваво-алые рубахи с кружевами, у некоторых с них по бедрам течет невысохшая кровь: кто-то поспешил, кто-то переусердствовал, у кого-то такие вкусы. Жрицы осквернены. Другое дело девушки в белоснежных одеяниях: невинны, как и положено, чисты настолько, насколько позволяет существование в племени поехавших дикарей. Вся информация относительна, а мир давно не делится на белое и черное – красное . Чем раньше достигаешь дна, пачкаешься с ног до головы в отнюдь не целебной грязи, тем лучше. Джонхек грезит во сне и наяву: он умирает; он возрождается где-то далеко – иная страна, иной мир, – и там проживает нормальную жизнь. Истинно также, что не всегда там лучше, чем здесь. В конце концов, он мыслит в рамках, определенными стандартами. Он не воспринимает прошлое как что-то случившееся с ним на самом деле. Пока Джонхек растягивает удовольствие от привкуса нержавейки на языке, дарованного острейшей вилкой, размышляет о насущном: в каком месте и кому бы вспороть оной горло. То есть не об этом, но и об этом тоже. Он не хочет знать как выглядит со стороны и почему от него хотят избавиться, не то чтобы он не понимал. Старые пердуны на то и старые, чтобы за свои места держатся похлеще любого клеща. Молодая кровь всем нужна только послушная, желательно слабовольная, только с заделом на самое отдаленное будущее, которое только можно представить, которое, может, и не наступит вовсе. Джонхек думает: если он возьмет в руки глефу и придет по их головы, сколь много частей своих тел они смогут спасти, хотел бы он на это посмотреть. И пусть он умрет в процессе, любой ценой все чужие надежды утянет за собой в ад. Однажды он отомстит, а пока… займется подготовкой к предстоящему событию. В будущем эта история также будет характеризовать степень его несчастья. Джонхек безразлично пополнит досье словами, безлично выстучит оные на клавиатуре: «Меня волнами выбросило на тропический остров, и одно племя увидело во мне бога, другое же жертву для бога – сгорая на костре, я получил шанс вернуться в начало и показать им, что же такое на самом деле есть их [выжженная земля]».