***

      Уехал?       Нет, должно быть я ослышалась. Он не мог просто взять и уехать. А как же…? Как же…?       Что?       Я?       Мы?       То, что было между нами?       А было ли между нами что-то?        Вопросы один за другим обрушиваются лавиной, грозящей придавить всем своим весом. Мозг не справляется, не успевает переварить услышанное и дать команду гортани выдать хоть какой-то звук. Лишь услышав треклятое «Уехал», осознаю, насколько глубоко успела впустить Джона в своё сердце. А теперь ощущаю, как клетка за клеткой его разъедает пустота.       Взгляд мечется по комнате, не находя точку опоры, но вдруг замирает и фокусируется…       Томас!       Единственное знакомое лицо — оплот, пристанище, надежда найти хоть какое-то логическое объяснение происходящему, хоть какую-нибудь толику ясности, что может спасти тонущий в пучине безызвестности и безысходности разум.       — П-почему?       Голосовые связки все же приходят в движение, вот только выдать что-то более внятное так и не сподобились.       Томас тяжело вздыхает, роняет заранее подготовленную фразу, что, мол, Джон вынужден был уехать. Новый врач, заметив моё явное волнение, тихо просит англичанина покинуть палату и вот, последняя связь с Джоном Робертсом, моя надежда не потерять окончательно рассудок и не сойти с ума от лавины вопросов, молча пересекает порог, даже не обернувшись.       Меня трогают, щупают, проверяют бинты, что-то говорят. Укладывают обратно в койку. Наступает тишина.       Приходят друзья. Снова раздаются голоса: Лоуренс, Йоки, Фридрих. Нет одного — самого дорогого и близкого.       О чём разговор — не слышу, но упоминание до боли знакомого имени скручивает все внутренности в тугой узел. Значит Джон уехал ни с кем не попрощавшись.       Хочется кричать, но я молчу; хочется рыдать, но я улыбаюсь. Никто не должен видеть моей боли, никто не должен знать, что я всё равно что мертва.       Друзья уходят, когда медсестра приносит еду, но аппетита нет. Не осталось ничего, никаких чувств. Лишь одна сплошная пустота.       Дверь в палату снова отворяется, в нос бьёт едкий запах лекарств и спирта. Ставят укол, проверяют зрачки на свет, снова что-то говорят, но смысл слов утопает где-то на подходе к височным долям.       И опять тишина.       По потолку медленно ползёт полоска света, а через какое-то время и вовсе исчезает. Наступают сумерки, а за ними ночь.       Слёзы сами собой находят выход. Осознаю, что плачу, только когда становится трудно дышать и вдох выходит рванным, со всхлипами.       Хочется закрыть глаза и впасть в беспамятство. Хочется не быть, не существовать. Но продолжаю упорно глядеть в потолок, будто в небрежных мазках пожелтевшей краски могу найти ответы на снедающие меня вопросы.       Теперь там, где должно биться сердце, образовалась дыра, размером с Герцшпрунг и я не знаю, чем её заполнить. Хочется тихо выть в подушку и плакать. Плакать. ***       Письмо Джона лежало в ящике стола его кабинета. Короткое, немногословное. В его стиле. Этот клочок бумаги теперь со мной всегда и везде. Пол столетия почти стерли из памяти его образ и те чувства, что вызывали во мне его присутствие, прикосновения… поцелуй. И письмо это остаётся почти единственным живым доказательством его существования, доказательством того, что доктор Робертс не был плодом моего богатого воображения.       У меня нет ни его фотографии, ни портрета и с каждым днём его облик становится всё менее чётким и более размытым. Помню лишь отдельные фрагменты: длинные изящные пальцы, делающие пометки в журналах пациентов и перебегающие по клавишам фортепиано, чёрные как смоль глаза и под стать им волосы, прямой нос, острый подбородок и… улыбка. Всегда вскользь, всегда редкая, недосягаемая и оттого бесценная.       И дня не проходит, чтобы я не плакала навзрыд по ночам, мучаясь вопросами и гадая.       За что?       Почему он так поступил?       Почему уехал, ничего не объяснив и даже не попрощавшись?       Джон никогда ничего не обещал, но я продолжала лелеять надежду на его чудесное возвращение в Бельгию вплоть до начала 1915-го, когда я пересекла океан и вернулась домой.       В Штатах я не задерживалась и, движимая целью всенепременно разыскать доктора Робертса, при первой же возможности отплыла обратно в Европу, в старую добрую Англию.       Первое время жила в Лондоне, обзванивая частные и общественные больницы, посещала все медицинские симпозиумы во всех крупных городах и наводила справки о докторе Робертсе. Джонов Робертсов насчиталось с пару десятков, но все оказались не тем, кого я так отчаянно искала.       Моё упрямство вкупе со слепой верой в счастливый случай, фортуну, фатум сделало из меня завсегдатая всех городских пабов, клубов и баров, где имелось пианино. Каждый вечер оно вело меня туда, где я просиживала до поздней ночи, раз за разом вкушая горечь разочарования.       А по ночам я умирала. Снова и снова. И каждое утро пробуждалась. Снова и снова.       Когда я сдалась? Наверное, никогда. Но маниакальное желание, граничащее с безумием, всеми мыслимыми и немыслимыми способами найти Джона притупилось где-то на третьем десятке моего посмертного существования. Я стала спокойнее, собраннее. Сфокусировалась на работе. Именно благодаря любимому делу удалось не впасть окончательно в отчаяние и выкарабкаться на уровень хоть какого-нибудь подобия нормальной жизни.       Единственное, что уже вошло в привычку, это вечерние посиделки в барах под звуки фортепьяно. Ходила просто так, заполнить кратер в душе очередной порцией крепкого алкоголя и послушать музыку, уже ни на что не надеясь. Надежды мои, увы, оказались не так бессмертны, как моё тело.       За вечер ко мне могли подсесть раза два, а то и три. В основном мужчины, очень редко женщины. Угостят напитком, развлекут болтовнёй. Уже тяжело чему-то удивляться, но всё же стараюсь выдать из себя некое подобие заинтересованности, если собеседник оказывается хоть сколь-нибудь симпатичен. Но дальше разговоров и, за редким исключением, первого поцелуя дело никогда не доходит. Не вызывают они во мне ни волны дрожи, ни учащенного сердцебиения, ни покалываний на коже, когда все рецепторы обостряются до предела, что случается при одном только воспоминании о поцелуе Джона. Уже не могу представить себя рядом с кем-нибудь еще, кроме НЕГО. Это пытка, самоистязание, но я научилась с этим жить. Год за годом я заполняла образовавшуюся внутри меня пустоту грёзами о докторе. Вот мы путешествуем по миру, а вот наша свадьба, первая брачная ночь, продуманная до мельчайших деталей, наши дети и внуки. Настоящая моя жизнь там, в выдуманном мною мире. В реальности я лишь проживаю один день за другим. И так на протяжении полу века.       — Повтори, — прошу бармена уже третий раз за вечер, потому что проклятый бренди не хочет ударять в голову. Разводят они его чем-то что ли?       Сойти за заядлую алкоголичку уже давно не боюсь. За все эти годы бессмертного существования вообще перестала что-либо бояться, разучилась переживать, да и сопереживать тоже. Частая смена места жительства, круга общения, работы помогли тому цинику, которого я силилась воспитать в себе в молодости, но который упорно продолжал смотреть на мир глазами безнадежного романтика, расцвести во мне всеми красками и типажами.       Последние два года живу в Белграде, ведя журналистское расследование о текущей политическое обстановке Югославии.       Непроизвольно усмехаюсь про себя. Надо же, пишу, чтобы раскрыть миру правду, в то время как сама по уши увязла в иллюзиях.       В баре сегодня немного людно. Народ празднует принятие новой конституции и новое название страны. Да, законы меняются, страны переименовываются, а люди остаются прежними. Говорю вам это как человек, проживший семь десятилетий, объездивший половину земного шара и не раз становившийся свидетелем смены мирового порядка. В такие минуты невольно вспоминаются слова Джона о низменности, алчности и греховности нашего вида. Полсотни лет назад я бы с ним поспорила. А теперь… Теперь сама превратилась не только в циника, но и в мизантропа. Отталкиваю от себя людей, гоню прочь непрошенные чувства, подавляя их на корню. Интересно, сколько лет понадобилось самому доктору, чтобы окончательно разувериться в человечестве? Не помню точно, когда во мне укоренилась мысль о том, что Джон может избегать смерть, но по каким-то причинам я за неё держалась. Возможно подсознательное хотело сохранить крупицы надежды, что доктор Робертс ещё жив, особенно когда все мои друзья погибли? В таком случае почему он не остался и не разделил своё бессмертие со мной?       Терпеливо жду, когда же подействует алкоголь и притупит все эти мысли, потому что разум уже истощён. Взбалтываю янтарную жидкость в сниффтере. Маленький водоворот доходит до донышка стакана, чтобы тут же рассеяться. Меня окружают привычный гул болтовни, сигаретный дым в перемешку с запахом алкоголя — фон, от которого легко абстрагироваться, если погрузиться в пучину собственных дум.       Незамысловатое бренчание по клавишам внезапно прерывается. Гул голосов стихает, отчего отчетливо слышится звук отодвигаемого стула. Образовывается непривычная тишина и в ней, словно бутон розы, заснятый в ускоренной съемке, распускается переливчатое арпеджио, мгновенно заполняющее собою всё пространство вокруг.       Тысячи, миллионы микроскопических игл разом впиваются под кожу, колют пальцы рук и ног, проникают во внутренние органы и доходят до самого сердца.       Не может этого быть!       Воздух из лёгких куда-то исчезает. Кружится голова. И дело вовсе не в выпитом бренди. Готова закричать, но внешне остаюсь невозмутимой. Обуявшее меня волнение выдаёт лишь подрагивание рук, с силой сдавливающих ножку бокала и держащихся за него, словно за спасательный круг.       Пианист выдерживает паузу, прерываемую гулкими ударами моего собственного сердца, и этот набатный звон наверняка слышен всем и каждому вокруг.       Пауза затягивается, интригует, манит обернуться, но я упорно цепляюсь взглядом за сжатый в ладонях бокал.       Спокойно, дыши ровно.       До второй октавы нарушает тишину. За первой нотой следует мелодичный аккомпанемент в малой. Излюбленное доктором ля минор. Чарующие звуки обнимают, ласкают, обволакивают в кокон, подбрасывая вверх и унося за пределы Вселенной туда, где парный танец исполняется вдвоём, а не поодиночке.       Сознание теряет связь с реальностью, растворяется в мелодии, что словно зов из прошлого манит его в далёкий 1914-й.       Пустой зал никому неизвестного паба никому неизвестного бельгийского городка. Одиноко горят две тусклые лампы, бросая скудный свет на инструмент и сидящего за ним пианиста. Полу-прикрытые веками чёрные радужки, трепет ресниц, сосредоточенное, даже немного хмурое лицо, изредка озаряемое проблесками улыбки. Корпус слегка покачивается в такт и движению музыки. Он её не играет. Он ею дышит. Он ею живёт. И тем поздним вечером лишь один единственный раз мне позволили стать частью чьей-то чужой жизни.       Вместе с письмом, эта мелодия хранила образ Джона в моей памяти, словно драгоценность в бархатной шкатулке. И слышать её вновь всё равно, что вырвать себе сердце. Хочется увидеть, лицезреть то, что поддерживает в тебе жизнь, прекрасно осознавая, чем это закончится. А закончится все очередным разочарованием, потерей, обидой за попусту потраченное время, наполненное лишь иллюзией.       Кружусь в водовороте смешанных чувств, пока не остаётся одно - надёжное, верное, постоянное. То, что не улетучится с очередной разбитой надеждой.       Злость.       Закипающей лавой она медленно пробирается вверх, выжигая на своём пути все прочие мысли и чувства. Пятьдесят лет ушли на поиски того, кто сейчас одаривал слушателей своей музыкой. Пятьдесят лет я жила одной надеждой, одной мечтой, где Джон Робертс не испаряется, не исчезает и вместе мы рука об руку делим все радости и преодолеваем невзгоды. Мечтой, где я счастлива и где нет места боли.       Мне не нужна очередная мимолетная романтика, за которой последуют десятилетия жестокой расплаты в виде бессонных ночей, наполненных алкогольным дурманом и морем слез.       Я научилась жить мечтой, где всё постоянно, где мне спокойно и уютно. Туда я и вернусь.       Второпях достаю из кошелька пару банкнот, бросаю их на барную стойку и мчусь к выходу, так и не взглянув на пианиста. Быстрее, пока решимость руководит телом и разумом, пока предательское малодушие не поддалось искушению.       Резко тяну на себя дверь и окунаюсь в прохладу ночи. Делаю глубокий вдох.       Всё.       Свободна.       Я свободна.       Сначала улыбка, потом почти безумный смех. Какая горькая ирония! Жить надеждой на долгожданную встречу, чтобы потом бежать от неё сломя голову.       Встряхиваю головой, прогоняя ворох мыслей. Нет, я всё для себя решила. Пора оставить прошлое в прошлом и учиться жить по-новому.       Уже делаю шаг в своё новое светлое будущее, но прошлое резко одёргивает и разворачивает меня на месте. Не успеваю ничего разобрать, как оказываюсь сжатой в крепких объятиях и чужие губы накрывают мои. Жмурю глаза и ладонями упираюсь в широкую грудь. Силюсь её оттолкнуть, но меня лишь сильнее прижимают к ней. Поцелуй становится страстным, жадным, отчаянным. Чужой язык заставляет разомкнуть губы и тут же проникает внутрь.       Не смотри.       Не дыши.       Не отвечай.       Борись.       Широкие ладони прочерчивают линию вдоль поясницы, опускаются ниже и сжимают ягодицы.       Не сдавайся!       Делаю очередную попытку вырваться, как вдруг слуха касается нежное, бархатное:       — Теодора.       Ноги подкашиваются, руки дрожат, на глазах выступают слёзы. Меня по прежнему крепко сжимают, целуют уже не только губы, но и веки, щеки, нос. Моё имя повторяют снова и снова и нет никаких сил противиться накатившей на меня волне тоски и желания.       Обхватываю мужскую шею руками, зарываюсь в неё носом и с упоением вдыхаю столь любимый запах, заполняющий собой каждую дремлющую, опустошённую клеточку моего тела. Зияющая внутри дыра затягивается, заживает и впервые за последние пятьдесят лет я чувствую себя наконец исцелённой.