Глава I

«– Тоша, вставай! Я разомкнул слипшиеся веки. Меня встретила ласковая улыбка матери, она источала такое тепло и уют, что предзнаменовало о хорошем начале дня. Из кухни доносился запах свежесваренной маминой каши. — Иди умойся и садись кушать, завтрак уже готов. Я промычал бессвязное согласие. Повернувшись на бок, уткнулся в узорчатый ковер на стене. Он пах пылью, хотя мама взбивала его совсем недавно. Я поплёлся, шоркая ногами по деревянному полу, в ванную комнату. Каждый мой шаг сопровождался глухим скрипом обветшалых дощечек. Я зашёл в ванную, почистил зубы и набрал в руки холодной воды. После того как вода коснулась моей кожи, смыв последние остатки сна, я окончательно проснулся. Когда я зашёл на кухню, я увидел маленькую башенку из тоненьких зелёных тетрадок и красную ручку, которая так и норовила упасть со стола. Я сел за стол и начал наблюдать за тем, как мама накладывала ещё дымящуюся манную кашу с комочками. На кухне появился папа. Он бодрым шагом подошёл к маме и выразительно сказал: — Ирина Владимировна, какими сегодня вы будете радовать нас деликатесами? — Ваша любимая каша, Пётр Алексеевич. Я прыснул, и папа обернулся. Его внимательный взгляд упал на меня. Он выглядел расслабленным, хотя только что рубил дрова для печки. Его лоб блестел он пота, а на лице виднелась трёхдневная щетина. (честно говоря, маме она нравилась) Я люблю своего папу, хотя он достаточно строг в плане воспитания, но я никогда не обижался на него за то, что он меня поругает, ведь я понимал, что иногда бываю безответственным и как говорит моя мама: «Сначала сделал, а потом только думать начал». Папа взял кухонное полотенце и вытер пот со лба, на что мама ответила ему возмущённым взглядом. Он отодвинул стул, деревянные ножки задребезжали о дощатый пол. Папа сел за стол, одарил меня веселой улыбкой и разлохматил мои волосы, произнеся: — Ну что, сынок, готов к рыбалке? — Да, всегда готов! — я не мог сдержать той вопиющей радости, которая словно волна окатила меня. Мама незаметно подошла к столу, поставив на него три тарелки. Она села за стол, пожелав нам приятного аппетита. Я посмотрел в тарелку. Масло утопало в дымящейся каше, вдруг я понял, что проголодался. Мама протянула мне банку земляничного варенья, которую папа принес из подпола. Взяв стеклянную банку, где виднелись яркие ягоды земляники, я с удовольствием зачерпнул туда ложку. Варенье выглядело также великолепно, как оно и было на вкус. На кухне стало совсем тихо, только ритмичные постукивания столовых приборов о тарелки, нарушали установившееся безмолвие. Неожиданно папа сказал: — Антон, как доешь, собирайся, — он вышел из-за стола, поцеловав маму в лоб, — я буду ждать тебя у калитки. Взяв высокие сапоги болотного цвета, он скрылся в кухонном проеме. Доев кашу, я понес пустую тарелку в раковину. — Сынок, оставь тарелку, я сама все уберу, беги собираться скорей. — нежно улыбаясь, произнесла мама. — Спасибо, мам! — крикнул я, выбегая из кухни. Я на лету схватил синюю ветровку и вышел на крыльцо. Вдалеке показалась рослая фигура отца, который уже был готов к нашему маленькому путешествию. Я подбежал к нему, и он сказал: — Давай я возьму рюкзак, а ты понесёшь удочки. — Хорошо! — с энтузиазмом ответил я. Он закрыл дверь калитки, засунув руку в отверстие и провернув деревянный колышек за ней. Мы выдвинулись в путь. *** Первые лучи зари лениво покрывали кроны деревьев. Колючие ветки хвои окружали нас, перегораживая дорогу назад. Могучие стволы старинных сосен скрипели в тишине, создавая собственную мелодию леса, которую дополнял квартет крапивников, перелетающих с ветки на ветку в поисках мелких паучков или гусениц. Земля была усеяна иголками и ветками, хрустящими под ногами. Закрыв глаза на несколько секунд, я прислушался к шелесту редких лиственных деревьев, чьи листья развивал легкий весенний ветерок. Дышалось мягко, воздух стеснил дыхание, так бывает только ранней весной. Бодрящий аромат холодного воздуха смешивался с запахом смолы, сочащейся из коры деревьев. Опустив голову вниз, я увидел перед собой сосновую шишку, растерзанную какими-то зверьками, в которой явно не было семян. Присмотревшись вверх, я увидел две стремительно исчезающие шустрые белки, которые задорно дрались за очередную шишку. Идя по тропинке, мы забрели на поляну с ландышами, я засматривался на цветущие белоснежные бутоны и вдыхал этот благоухающий аромат. Вдалеке уже виднелось окаймленное рогозом озеро и сломанная деревянная пристань, разбухшая от влаги. Когда мы приблизились к водоему, папа размеренным шагом подошел к железной лодке, стоящей на берегу. Ее нам любезно предоставил папин друг за помощь в покраске забора (и за литр хорошей самогонки, но Тоша об этом не знал). Я остановился у пристани, протянув руку в заросли рогоза. Нащупав ладонью бурую верхушку растения, большим пальцем я провел с основания цветка до самого его верха. Хлопья пуха разлетелись по ветру, опадая на холодную гладь озера. Я увидел, как отец повернул голову в мою сторону: — Чем ты занимаешься, лучше бы папе помог! — с напускным возмущением крикнул он, — садись в лодку. Я подбежал к лодке и сел в неё, папа взялся за белые бортики по бокам и толкнул её на водную гладь. По воде пробежались маленькие пенистые волны. Папа сел в лодку, переложив в неё удочки, коробок червей и железное ведро. Мы оттолкнулись вёслами от берега и поплыли в самую глубь озера. Папа неожиданно перестал грести и сказал: — Сынок, посмотри на право, это же «водяные лилии»! * Я посмотрел вправо и ничего не увидел. Папа усмехнулся, и тут я понял в чем дело! Повернувшись налево, я увидел нежные соцветия водяной лилии, безмятежно плывущих по воде. Выбрав подходящее место, папа насадил червяка на острый крючок удочки и забросил её. Красно-белый поплавок неподвижно плавал на поверхности воды. Я слегка высунулся за борт лодки и увидел себя в зеркальном отражении воды. Мои каштанового цвета волосы были слегка растрёпаны, а цвет глаз вода передавала неотчётливо, но я точно помнил, что они было ярко-зелёные. Я отвлёкся и увидел мелкие волны, исходящие от поплавка. Резко вскочив, я начал звать отца: — Папа, смотри! Клюёт, клюёт! — радостно крикнул я. Папа резко подскочил и начал подсекать нашу добычу. — Ух ты, какой кабан! — с восторгом воскликнул отец, ведь рыба давалась ему явно непросто. Папа подвел рыбу к лодке и мы увидели, что это был карась. Мы быстро сняли его с крючка и папа дал мне его в руки, но тут карась расправил свой плавник и его иголки впились мне в кожу. Поэтому я сразу кинул его в ведро с водой, которую мы набрали ещё на берегу. — Отменный улов! — не сдержав эмоций, сказал я, наклонившись над ведром. Солнце светило ярко, припекая щёки. В один момент тучи начали резать солнечный луч и солнце вовсе скрылось за облаками. Я обернулся, напугавшись такой стремительно переменившейся погоде и увидел отца, который тихо дремал с удочкой в руках. На горизонте посеревшего неба появилась черная птица, которая летела в мою сторону. Я отскочил на другой край лодки, развернувшись, я увидел целую стаю чёрных птиц, приближающихся ко мне. Они заполонили небо и вились над лодкой, громко каркая. Это были вороны. Чёрные, словно дёготь птицы начали постепенно, по одной, садиться по краям судна, при этом не переставая каркать и с каждой минутой их грай больше походил на человеческий крик. Было невыносимо. Я резко накрыл ладонями уши. Желая, отгородиться от этих чудовищных воплей, я притянул к себе ноги и сжался всем телом в клубок. Карканье превратилось в гомон голосов и оглушило меня.» *** Антон вскочил с постели, шум всё ещё стоял в ушах, голова гудела и сердце билось в бешеном темпе. Он побрёл в сторону ванной комнаты, зайдя в неё, он быстро набрал в руки воды и резко опрокинул её на себя. Пытаясь прийти в чувство, Антон, опиравшись локтями на раковину, не заметил, как вода, стекавшая по рукам, начала капать на кафель. Опомнившись, он понял, что шум в ушах не прошёл и попытался разобрать слова. Спустя несколько мгновений, Антон отчётливо услышал: — Боже мой! Господи, за что нам это?! — взмолились в унисон два голоса. Антон тотчас распознал хозяек этих жалобных завываний. Тоненький писклявый голос принадлежал Валентине Петровне — дряхлой старушке, регулярно подкармливающей крошками хлеба голубей. У неё были громадные голубые глаза, которые только увеличивали круглые очки на переносице. Второй голос показался ему непривычно взволнованным и сиплым, зная его обладательницу, как крикливую женщину идеалистических взглядов, неустрашимую даже перед подорожанием продуктов в ларьке напротив дома, Антон всё же узнал в нём Агапию Юрьевну. Эти двое, были старыми подружками, которые находили покой в котах и валерьянке на ночь. Антон взял зубную щётку и насыпал на неё зубной порошок. Когда он поднял голову, на него уставилось бледное лицо с мученическим взглядом из зеркала на стене, который вызывал жалость и неприязнь. Антон вышел из ванной комнаты и подошёл к деревянному шкафу. В комнате повис отвратительный скрежет, когда Антон приоткрыл одну дверцу и взял одежду. Две старушки продолжали молиться, их жалобные вопли разносились по лестничной клетке пятиэтажного дома. В разговор за дверью вмешался третий голос: — Валентина, Агапия, прекратите вопить на пол подъезда, вы тут не одни и не одним вам страшно! — с уставшим голосом сказала Галина Сергеевна (она была самой мудрой и спокойной в этой компании, часто, ее невозмутимый подход спасал всех жителей дома от вечных недовольств других двух, чему, конечно, все были благодарны), — лучше, я налью вам чаю с мелиссой, идёмте, идёмте же! Желая узнать причину конфликта бабушек, он вышел на лестничную клетку, посмотрев по сторонам, Антон уже не увидел старушек, только два коричневых кожаных чемодана, углы которых были ободраны кошками. Антон вдохнул аромат бетонных стен и свежей краски. Немного постояв в дверном проеме, он увидел приоткрытую дверь квартиры Галины Сергеевны и услышал объявление по радио, вперемешку с обеспокоенными возгласами: «…Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что Германское правительство решило выступить с войной против Советского Союза в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы…»